Император начал свое путешествие с Шампани. Он отправился в Бриенн и провел один день в прекрасном Бриеннском замке, желая посетить колыбель своей юности. Госпожа де Бриенн проявляла необычайный энтузиазм по отношению к нему, а так как он всегда любил обожание, то держался с ней очень мило. Было интересно видеть, как некоторые родственники госпожи де Бриенн, проживающие в Париже, получали от нее оживленные письма по поводу этого пребывания императора. Так как письма эти сообщали о реальных событиях, то производили в свете известное впечатление. Успех нетруден для сильных мира сего, они не нравятся нам только тогда, когда совершенно неблагожелательны или совершенно неумелы.
Через несколько дней после торжественного отъезда в «Мониторе» появилась следующая статья:
«Жером Бонапарт приплыл в Лиссабон на американском корабле, на котором пассажирами были записаны «месье и мадемуазель Паттерсон». Тотчас же Жером отправился в Мадрид, а месье и мадемуазель Паттерсон опять пересели на корабль. Думают, что они уже возвратились в Америку»[70].
Кажется, они отправились тогда в Англию. Этот господин Паттерсон был не кто иной, как тесть Жерома. Жером, влюбившись в Америке в дочь местного негоцианта, женился на ней, рассчитывая, что получит прощение своего брата, переждав некоторое неудовольствие с его стороны. Но Бонапарт мечтал в то время о других проектах по отношению к своей семье, поэтому был сильно разъярен, разорвал этот брак и принудил брата к немедленной разлуке. Жером отправился в Италию и присоединился к нему в Турине. Император обошелся с ним очень резко и велел ему отплыть на одном из наших кораблей, которые курсировали по Средиземному морю; Жером пробыл в море довольно долгое время и вновь приобрел милость императора только несколько месяцев спустя.
Императора повсюду встречали с истинным энтузиазмом. Некоторое время он пробыл в Лионе, где сумел привлечь на свою сторону коммерсантов с помощью ордонансов, которые были для них благоприятны; наконец он перебрался через Мон-Сени и пробыл несколько дней в Турине.
Между тем Ремюза приехал в Милан, где встретил принца Евгения, который принял его со своей обычной сердечностью. Принц расспросил моего мужа о том, что произошло в Париже со времени его отъезда, и узнал от него некоторые подробности, относящиеся к госпоже Д., которые задели его прежние чувства. Ремюза передавал мне, что Евгений в ожидании двора вел довольно спокойную жизнь, осматривал Милан, который показался ему скучным городом. Жители проявляли мало любезности по отношению к французам; дворяне держались замкнуто под предлогом того, что недостаточно богаты, чтобы достойно поддержать честь своего дома. Принц Евгений старался собрать их вокруг себя, но это удавалось ему с большим трудом. Итальянцы, пребывая еще в сомнениях, не знали, следует ли радоваться новой судьбе, которую им предначертали.
Ремюза сообщал мне в это время интересные подробности о характере миланцев. Их равнодушие к светским удовольствиям, абсолютное отсутствие радостей семейной жизни, мужья, совершенно чуждые своим женам и предоставляющие ухаживать за ними какому-нибудь дамскому угоднику, скучные спектакли, темнота зал, дающая возможность каждому появляться в них, не заботясь о туалете, и заниматься в почти пустых ложах чем угодно, только не слушанием оперы, однообразие представлений, сравнение обычаев этой страны с французскими – все это давало Ремюза возможность наблюдений в пользу нашей милой родины и еще увеличивало его желание возвратиться ко мне.
В это время император посещал места своих первых побед. Он устроил смотр на поле битвы при Маренго и раздавал там кресты. Войска, которые собрали под предлогом этого смотра и держали затем поблизости к реке Эч, послужили причиной или предлогом к тому, что австрийский кабинет еще увеличил и без того значительную линию укреплений.
Девятого мая император приехал в Милан. Его присутствие вызвало большое оживление, а обстоятельства, сопровождавшие коронование, разбудили тщеславие, подобно тому, как это было в Париже. Самые знатные миланские вельможи начали стремиться к новым отличиям и преимуществам, с ними связанным. Итальянцам говорили о независимости и единстве правления, и они отдавались надеждам, которые им позволялось питать.
С самого появления нашего двора в Милане я была поражена грустным тоном писем Ремюза и вскоре после этого узнала, что ему пришлось страдать от внезапного и несколько несправедливого неудовольствия со стороны его господина. Письма были вскрыты; офицер, о котором я говорила (Салембени), язвительный наблюдатель всего происходившего в Милане, вздумал писать в Париж довольно веселые и несколько насмешливые описания того, что совершилось у него на глазах. Ремюза получил приказание отправить его в Париж, сначала даже без объяснений, и только позднее узнал причину подобного приказания. Недовольство Бонапарта не ограничилось секретарем, а пало и на того, кто привез его с собой[71].
