К этому времени относятся чувства Коленкура к прекрасной госпоже К.[92]. Она была назначена придворной дамой летом 1805 года. Очень молодой она вышла замуж за своего двоюродного брата, который был в то время шталмейстером императора и мало обращал на нее внимания. Она приковала взоры всего двора своей ослепительной красотой. Коленкур безумно влюбился в нее, и эта привязанность, более или менее разделенная в течение нескольких лет, помешала ему думать о женитьбе. Госпожа К., все более и более недовольная своим мужем, наконец развелась с ним (император немедленно удалил ее от двора, поскольку терпеть не мог разведенных женщин), а когда Реставрация осудила Коленкура на изгнание, она пожелала разделить с ним его несчастье и вышла за него замуж.
Я сказала уже, что во время этой кампании император заявил, что готов очистить Неаполитанское королевство от наших войск. Но вскоре с этим государством возникли новые проблемы, потому ли, что король Неаполитанский [Фердинанд IV] не особенно точно выполнял заключенный с ним трактат и был под влиянием англичан, угрожавших его портам, или потому, что император хотел завершить свой проект полного подчинения Италии. Он думал, конечно, что, согласно своей политике, должен мало-помалу низвергнуть Бурбонов со всех тронов на континенте[93]. Как бы то ни было, из приказа, изданного в императорском лагере в Шенбрунне 27 декабря 1805 года, Франция узнала, что французская армия выдвинулась для завоевания Неаполитанского королевства. Командование этой армией поручалось Жозефу Бонапарту, который и прибыл в место назначения.
«Мы не будем больше прощать, – говорилось в прокламации. – Неаполитанская династия перестала царствовать, ее существование несовместимо с покоем Европы и честью моей короны. Солдаты! Идите! Постарайтесь поскорее сообщить мне, что вся Италия подчиняется моим законам или законам моих союзников»[94].
Тоном своего воззвания Бонапарт, только что подписавший мир, вызывал новую войну, снова оскорблял правителей Европы и побуждал английскую политику найти для него новых врагов.
Двадцать пятого января королевский двор Неаполя, теснимый ловким и победоносным неприятелем, отплыл в Палермо и оставил свою столицу новому правителю, который вскоре должен был занять ее. Между тем император, присутствовавший 14 января на свадьбе принца Евгения, выехал из Мюнхена, проезжая Германию, принимал повсюду почести и приехал в Париж в ночь с 26-го на 27 января.
Мне казалось, что я должна закончить здесь рассказ о второй эпохе Бонапарта, потому что, как я говорила выше, считаю конец первой кампании лучшим моментом его славы, прежде всего потому, что французский народ вновь согласился разделить ее.
Ничто в истории, быть может, по отношению ко временам и людям, не может сравниться с могуществом императора после подписания этого трактата. Но в то время как вся Европа склонялась перед ним, во Франции до странности ослабел престиж его побед, и наша армия, хотя еще составленная из наших же сограждан, начинала становиться нам чужой. Император, который часто оценивал события с математической точностью, быстро это заметил. Я слышала, как он говорил по возвращении, после подписания этого трактата: «Военная слава, живущая так долго в истории, быстрее всего исчезает в глазах современников. Все наши последние победы не производят во Франции и половины того впечатления, какое произвела битва при Маренго».
Если бы он развил эту идею, то понял бы, что народ, которым управляешь, нуждается в славе, приносящей пользу, а восхищение тем, что имеет бесплодный блеск, постепенно уничтожается.
В 1806 году, справедливо или ложно, английскую политику опять обвиняли в возбуждении против нас врагов. Имея все основания считать, что она завидует нашему возрождающемуся благосостоянию, мы везде замечали ее старания внести смуту, несмотря на наши самые умеренные стремления. Так как невозможно было сравняться с англичанами в морском могуществе, Франции казалось разумным уравновешивать торговое могущество наших врагов посредством большего могущества на континенте.
Поэтому чудеса этой трехмесячной кампании должны были сильно поразить французов. Австрийская империя была побеждена, соединенные армии двух главнейших правителей Европы отступили перед нашей; царь бежал, император Франц лично просил мира, и этот мир носил весьма умеренный характер; наши победы создали королей; простой французский дворянин женился на дочери коронованного правителя; наконец, быстрое возвращение победителя позволяло надеяться на прочный мир. Быть может, к этому присоединялась потребность сохранить иллюзии относительно господина – потребность, внушенная тщеславием. Все это снова вызвало национальный восторг и усилило честолюбие победителя.
