Император Наполеон, которому удалось сдержать Фридриха-Вильгельма III, запугав его своим войском, считал себя обязанным вознаградить его за сохранение нейтралитета. Он предоставил прусскому королю Ганновер – до эпохи установления всеобщего мира, эпохи очень неопределенной. Со своей стороны, король уступил Баварии Анспах, а Франции – свои права на герцогства Бергское и Клевское; они вскоре были отданы принцу Иоахиму, то есть Мюрату.
Доклад, сделанный английскому парламенту относительно трактата, о котором я только что говорила, был напечатан в наших газетах и сопровождался, как можно себе представить, несколькими статьями, в которых выражалось новое неудовольствие против континентальных держав. В них сожалели о слабости королей, которые ставили себя в зависимость от европейских купцов.
«Если Англии удастся, – говорилось в них, – составить четвертую коалицию, то Австрия, потерявшая в первой коалиции Бельгию, во второй – Италию и левый берег Рейна, в третьей – Тироль, Швабию и Венецианскую область, в четвертой – потеряет свою корону.
Влияние Французской империи на континенте даст счастье Европе, так как с него начнется век цивилизации, просвещения, наук и законов. Русский император, как молодой человек, неосторожно играл в опасную политику; ошибки Австрии можно забыть, так как она за них наказана. Однако нужно сознаться, что, если бы трактат, только что опубликованный в Англии, был известен, Австрии не удалось бы заключить мира. И кстати, этот же граф Стадион, заключивший трактат о субсидиях, до сих пор стоит во главе правительства императора Франца».
Статьи эти, в которых чувство раздражения было довольно плохо замаскировано, напечатанные в первых числах февраля, стали вызывать некоторое беспокойство. Те, кто внимательно следил за событиями, начали думать, что мир непрочен.
Ни один трактат не был заключен с царем. Под предлогом того, что он был только союзником австрийцев, Александр отказался принимать участие в переговорах. Я слыхала, что император, пораженный его поведением, стал смотреть на него с этого времени как на противника, с которым придется спорить из-за обладания миром. Поэтому он старался унизить царя, насколько это было возможно.
В России существует орден, который могут носить только генералы, оказавшие в важных случаях услуги государству (Орден Св. Георгия). Когда Александр возвратился в свою столицу, кавалеры этого ордена предложили его наградить. Император отказался, ответив, что не командовал армией во время кампании и не считает себя достойным этого отличия. Наши газеты, хваля эту скромность, прибавляли: «Царь достоин этого ордена, если заслужить его можно, командуя армией, но не побеждая. Известно, что не император Франц дал сражение при Аустерлице и, тем более, не он руководил военными действиями. По правде говоря, принимая орден, Александр взял бы на себя ошибки своих генералов, но это было бы благороднее, чем взваливать поражение русских на маленькую австрийскую армию, которая сражалась храбро; она сделала все, чего могли ожидать от нее союзники».
Второго февраля эта статья появилась в наших газетах; накануне в них была помещена прокламация к Итальянской армии, возвещавшая нападение на Неаполитанское королевство. Жозеф Бонапарт с помощью маршала Массена занял столицу, принц Евгений завладел Венецией. Таким образом, вся Италия оказалась в зависимости от Французской империи. Север Германии также был подчинен Франции: государи, получившие корону благодаря нам, были связаны с нашими интересами; а вскоре нам предстояло стать свидетелями нового брака, несомненно, содействующего осуществлению тайных проектов императора.
По возвращении из Мюнхена император остановился на несколько часов в Аугсбурге. Здесь бывший трирский курфюрст представил ему юного баденского принца Карла. Этот принц, смущенный и почти дрожавший перед Наполеоном, скромно просил у него чести принадлежать к его дому, женившись на какой-нибудь особе из императорской семьи. Император принял эту почтительную просьбу и обещал заняться ею по возвращении во Францию[95].
Кроме того, он послал своего брата Луи в Голландию, чтобы установить отношения между новым правителем и страной, которая вскоре должна была получить приказ возвести для него трон на развалинах своей республики.
Вот каково было политическое положение императора. Конечно, это положение могло удовлетворить честолюбивые планы Наполеона, и нельзя отрицать, что он энергично воспользовался истекшими восемнадцатью месяцами своего правления.
