Впрочем, я слышала от очень сведущих лиц, что последствия этой кампании нанесли бы роковой удар английской конституции и было выгодно атаковать именно с этой стороны. Английское правительство, вынужденное действовать с той же быстротой, с какой действовал его противник, мало-помалу захватывало национальные права, и общины не протестовали против этого, так как были убеждены в необходимости сопротивления. Парламент, менее ревностно охранявший свою свободу, не решался демонстрировать какую бы то ни было оппозиционность; национальный долг увеличивался, так как необходимы были расходы на коалицию и на национальную армию. Таким образом, то вынужденное и напряженное состояние, в котором император держал все правительства, подрывало английскую конституцию; и если бы континентальная система просуществовала еще долго, англичане могли бы вернуть себе права только резкими требованиями или восстаниями. Этим-то и гордился втайне император, провоцируя восстание в Ирландии. Поддерживая на континенте всякую абсолютную власть, он, насколько возможно, поддерживал в Англии оппозицию, и подкупленные им английские газеты постоянно призывали общины к сохранению своей свободы.
Позднее Талейран, в ужасе от этой борьбы, говорил мне с горячностью, совершенно несвойственной ему при выражении своих мыслей: «Трепещите, безумцы, за успехи императора по отношению к англичанам! Если английская конституция будет нарушена, – поймите это хорошенько, – цивилизация будет поколеблена до самого основания».
Перед отъездом из Берлина император издал несколько декретов, которые доказывали, что, находясь в военном лагере, он имел время и силы думать не об одних только сражениях. Таковы были декреты, содержащие некоторые назначения префектов, декрет об организации морских бюро и декрет, согласно которому место на бульваре, где находился храм Святой Магдалены, предназначалось для установки памятника в честь французской армии. Повсюду был разослан циркуляр министра внутренних дел, которым назначался конкурс на проект этого памятника. В армии многие получили повышения, и были розданы кресты.
Двадцать пятого ноября император отправился в Познань. Ему не удалось воспользоваться каретой из-за плохих дорог, и он поехал в местной телеге; между тем коляска гофмаршала двора опрокинулась, и он сломал себе ключицу. С Талейраном произошел подобный же случай, и хоть и обошлось без повреждений, но он провел на дороге целые сутки, пока не придумали другого способа перевезти его. В это время он нашел возможность ответить на мое письмо: «Я отвечаю вам, сидя среди болот Польши. Быть может, в будущем году я буду писать вам среди песков бог весть какой страны. Поручаю себя вашим молитвам. Что касается самого императора, то он склонен пренебрегать этими препятствиями, в жертву которым приносит часть своей армии». Приходилось идти дальше: русские двигались вперед, и Наполеон желал дожидаться их в Пруссии.
Второго декабря был созван Сенат; архиканцлер передал письмо императора, который давал отчет о своих победах и обещал новые победы, требуя издания сенатус-консульта, устанавливающего организацию рекрутского набора 1807 года. Этот набор должен был производиться в обычное время, только в сентябре месяце. Для соблюдения формы была созвана комиссия, которая рассмотрела требование за одно утро, и на другой же день, то есть 4-го числа, сенатус-консульт был издан.
Почти в то же время произошло разрешение спора между Академией и кардиналом Мори. По воле императора вопрос был исчерпан, Мори был вновь зачислен в состав Академии, а в «Мониторе» появилась довольно длинная статья. Она заканчивалась следующими словами: «Академия, конечно, не захочет лишить прав человека, выдающиеся таланты которого особенно проявились в эпоху наших гражданских смут; его принятие было бы новым шагом к водворению согласия и к полному забвению прошлых событий. Вот подлинная суть вопроса, казавшегося очень незначительным; но огласка, которую хотели ему придать, наводит на серьезные размышления. Ясно видно, каким колебаниям мы могли бы быть подвергнуты снова, если бы, к счастью, судьба государства не была вверена кормчему с твердой рукой, который ведет корабль неуклонно к одной цели: счастью родины».
Заставляя солдат переносить все тяготы войны, Бонапарт не упускал случая показать свой интерес к делам мирным. Из Великой армии был прислан следующий приказ: «Йенский университет, профессора, доктора и студенты, его имущество и все доходы отданы под специальную охрану лиц, командующих французскими или союзными войсками. Лекции будут продолжаться. Студентов приглашают возвратиться в Йену, которую император желает пощадить, насколько это возможно».
