Вероятно, папу удалось пригласить во Францию только потому, что ему были представлены выгоды и преимущества, которые ему будут даны для восстановления религии в награду за его любезность. Он приехал в Фонтенбло, решившись согласиться на все, чего требовали от него и что он мог бы себе позволить. Несмотря на преимущества, которые, по-видимому, имел над ним победитель, склонивший его к такому большому перемещению, и несмотря на незначительное уважение, какое весь двор испытывал по отношению к правителю, не имевшему шпаги в числе своих регалий, папа импонировал всем достоинством своих манер и серьезностью поведения.
Император отправился ему навстречу и, когда экипажи встретились, сошел на землю, так же, как и его святейшество. Они поцеловались, сели оба в одну карету, император первый, предоставляя папе сесть справа, и они вместе возвратились во дворец.
Папа приехал в воскресенье, 25 ноября 1804 года, в полдень. Отдохнув в своих апартаментах, куда проводили его Талейран, обер-гофмаршал и обер-церемониймейстер, папа отправился с визитом к императору, который принял его в своем кабинете и через полчаса проводил до залы, называемой тогда Залой придворных. Императрица получила приказание посадить его справа от себя.
После этих визитов принц Луи, министры, великий канцлер и главный казначей, кардинал Феш и придворные чины, находившиеся в Фонтенбло, были представлены папе. Он принял всех вежливо и благосклонно, затем пообедал с императором и рано удалился, чтобы отдохнуть.
Папе Пию VII было в это время шестьдесят два года. Он был довольно высок ростом, лицо его было красиво, строго и имело благосклонное выражение. Его окружала многочисленная свита итальянских священников, которые не импонировали окружающим, в отличие от него: их живые манеры, вульгарные и несколько странные, не могли сравниться с достойными манерами французского духовенства. Дворец в Фонтенбло имел в то время странный вид благодаря пестрому смешению населявших его лиц: правителей, принцев, военных, священников, женщин, собиравшихся в назначенные часы.
На другой же день его святейшество принял всех придворных, которые представлялись ему. Нам всем была оказана честь поцеловать его руку и получить благословение. Его присутствие в таком месте и по такому важному поводу довольно сильно меня взволновало.
В этот же понедельник визиты между правителями возобновились. Когда папа во второй раз явился к императрице, она осуществила свой секретный план и рассказала ему о том, что не была венчана в церкви. Его святейшество, поздравив ее с добрым намерением, назвал ее «дочь моя» и обещал потребовать от императора, чтобы он перед коронованием совершил церемонию, необходимую для узаконения их союза. В самом деле, император должен был согласиться на то, от чего до сих пор уклонялся. По возвращении в Париж кардинал Феш обвенчал их.
Вечером в понедельник пригласили нескольких певцов, чтобы устроить концерт в апартаментах императрицы, но папа отказался присутствовать и удалился в тот момент, когда концерт должен был начаться.
В это время начала становиться заметной склонность императора к госпоже Д. Потому ли, что он был доволен успехом задуманного проекта, или потому, что зарождающаяся любовь внушала ему некоторое желание нравиться, но он казался во время этого маленького путешествия в Фонтенбло спокойным, веселым и более доступным, чем обыкновенно. Когда папа удалился, император оставался у императрицы и говорил по преимуществу с находящимися там женщинами.
Его жена, пораженная этой переменой и очень догадливая по поводу всего того, что возбуждало ее ревность, подозревала, что причиной этого была какая-нибудь новая фантазия, но не могла разобрать еще, кто же виновница ее беспокойства, так как император с достаточной ловкостью общался со всеми нами по очереди. Госпожа Д., необыкновенно сдержанная, казалось, в то время не сознавала, она ли была скрытой целью всех этих любезностей императора, которые он проявлял по отношению к нам. Некоторые даже думали, что его особенное внимание завоюет жена маршала Нея. Это была дочь Огье, заведовавшего прежде финансами, и госпожи Огье, камеристки последней королевы. Она была воспитана госпожой Кампан, своей теткой, и все еще оставалась подругой госпожи Луи Бонапарт. Аглае Луизе было тогда двадцать два или двадцать три года, лицо ее и вся фигура были довольно приятны, хотя слишком худы. У нее не было привычки к свету, она была необыкновенно застенчива и нисколько не надеялась привлечь внимание императора, которого чрезвычайно боялась.
Во время нашего пребывания в Фонтенбло в «Мониторе» был напечатан сенатус-консульт, который, имея в виду проверку, сделанную специальной комиссией Сената, объявлял Бонапарта и его семью призванными на французский трон.
