Наконец, так как она была неспособна молчаливо переживать сильное волнение, каково бы оно ни было, императрица не могла дольше оставаться в таком принужденном состоянии и, громко позвав меня, приказала мне следовать за собой. Как только мы вошли в ее комнату, она сказала мне: «Все кончено! То, что я предвидела, вполне доказано. Я искала императора в его кабинете, его там не было; тогда я поднялась потайной лестницей в маленькую комнату; дверь была заперта, и сквозь замочную щель я услышала голос Бонапарта и госпожи N. Я громко постучала, назвав себя. Вы понимаете, как я смутила их; они очень долго не отворяли мне, а когда отворили, их вид и беспорядок не могли оставить у меня ни малейшего сомнения.
Я знаю, что должна была бы сдержаться, но это было для меня невозможно, и я разразилась упреками. Госпожа N. начала плакать. Бонапарт был так сильно разгневан, что я насилу успела спастись бегством от его злобы. В самом деле, я до сих пор еще дрожу, так как не знаю, до какой крайности он мог дойти. Вероятно, он придет, и я ожидаю ужасной сцены».
Можно себе представить, как волнение императрицы передалось мне. «Не делайте, – сказала я ей, = второй ошибки: император не простит вам, что вы доверили это кому бы то ни было. Позвольте мне удалиться. Нужно подождать его, нужно, чтобы вы были одни, и постарайтесь смягчить его и поправить такую страшную неосторожность». После этих нескольких слов я удалилась и вернулась в салон, где нашла госпожу N., которая бросила на меня обеспокоенный взгляд. Она была очень бледна, говорила отрывисто, несвязно и старалась угадать, знаю ли я что-нибудь.
Я принялась за свою работу спокойно, насколько могла; но трудно себе представить, чтобы госпожа N., видя меня выходящей из этого помещения, не поняла, что мне только что пришлось быть поверенной. Все присутствующие в салоне смотрели друг на друга, не понимая ничего из того, что происходило.
Через несколько минут мы услышали сильный шум в комнате императрицы, и я поняла, что император сейчас там и происходит резкая сцена. Госпожа N. спросила своих лошадей и уехала в Париж. Но этот неожиданный отъезд не мог предотвратить грозы. Я, в свою очередь, должна была возвратиться вечером. Перед моим отъездом императрица позвала меня и рассказала, заливаясь слезами, что Бонапарт сначала всячески оскорблял ее, разломал в ярости кое-что из мебели, которая попалась ему под руку, а потом сообщил ей, что она должна готовиться уехать из Сен-Клу, что он утомлен ее ревнивым надзором и решил сбросить с себя это иго и следовать интересам своей политики, которая требует от него, чтобы он имел жену, способную дать ему детей. Она прибавила, что он послал за Евгением Богарне, требуя его в Сен-Клу, чтобы определить условия отъезда его матери, и что она безвозвратно погибла. Императрица приказала мне ехать на другой же день в Париж к ее дочери, чтобы рассказать ей обо всем, что случилось.
В самом деле, я отправилась к госпоже Луи Бонапарт, которая только что видела брата, вернувшегося из Сен-Клу. Император сообщил ему о своем решении развестись, которое Евгений принял с обычной покорностью. Но он отказался и от какого бы то ни было личного удовлетворения, которое предлагалось ему в виде утешения, объявив, что ничего не примет в то время, как такое несчастье обрушилось на его мать, что последует за ней повсюду, куда ее отправят, хотя бы на Мартинику, жертвуя всем ради того, чтобы доставить ей это утешение. Бонапарт, по-видимому, был поражен таким великодушным решением и выслушал его в суровом молчании.
Я нашла, что госпожа Луи менее взволнована этим событием, чем я ожидала. «Я не могу ни во что вмешиваться, – сказала она мне, – так как муж мой решительно запретил мне какие бы то ни было шаги в этом отношении. Моя мать была очень неблагоразумна, она потеряет корону, но по крайней мере приобретет спокойствие. О, поверьте мне, существуют женщины гораздо несчастней ее». Она произнесла эти слова с такой грустью, что нетрудно было отгадать ее мысль, но так как она никогда не позволяла себе ни единого слова относительно своего личного положения, я не решилась ответить ей так, чтобы доказать, что поняла ее. «Наконец, – сказала она мне, – если есть какая-нибудь надежда, что дело поправится, то эта надежда заключается в могуществе, каким обладают по отношению к Бонапарту кротость и слезы моей матери. Их нужно оставить в покое, не вмешиваться в их дела, и я советую вам не возвращаться в Сен-Клу, тем более что госпожа N. назвала вас и думает, что вы будете давать враждебные ей советы».
