– Совершенно серьезно. Поскорее, пожалуйста, я тороплюсь…
Больше она его никогда не видела и ничего о нем не слышала…
А через год, от второго инфаркта, умер отец. Умер в метро. Сразу. Незаметно. Когда поезд пришел на последнюю станцию, дежурный обнаружил, что человек, сидящий на скамейке в углу – мертв.
С тех пор ее больше никто не называл Татой.
И вот – это письмо.
Всю ночь она почти не спала. Она старалась убедить себя, что никуда ей ехать не надо, что это глупо – терять отпуск неизвестно из-за чего и из-за кого. Но, убеждая себя в собственной глупости, она уже твердо знала, что поедет в Воронеж.
Она уложила вещи, взяла в конторе паспорт и уехала.
В Воронеж приехала ранним утром. Город только-только просыпался и казался чистеньким, умытым, каким-то очень свежим и веселым.
Улицу она нашла быстро. Войдя с солнца в темноватый подъезд, она не сразу различила цифру «один», нарисованную серой краской прямо на двери. Позвонила. Довольно долго никто не откликался. Позвонила еще раз. И тотчас же в распахнутой двери увидела худенького мальчика в синих трусишках. Он смотрел на нее сонно и испуганно.
Мария Казимировна здесь живет? – спросила Наталья Ивановна. – Здравствуй, малыш.
Здесь, – не отвечая на приветствие, ответил мальчик сумрачно. – Идите, я покажу.
Длинный коридор показался Наталье Ивановне очень светлым и чистым, – вероятно, потому, что в противоположном его конце была широко распахнута дверь в залитый солнцем двор; там, в траве копошились куры, как тень пронесся, промелькнул черный кот.
– Сюда, – сказал мальчик, указав на последнюю по коридору дверь, и выбежал во двор.
Наталья Ивановна постучала. Очень слабый, как ей сперва показалось, старческий голос ответил:
– Входите. Открыто.
В небольшой комнате тоже было светло и чисто. В раскрытое окно заглядывал отяжеленный гроздьями невысокий куст сирени. Наталье Ивановне показалось, что комната пуста: слева у стены не застеленная детская раскладушка, справа – пузатый комод. Наталья Ивановна шагнула в глубь комнаты и вдруг заметила, что на кровати, которую прежде прикрывала дверь, кто-то лежит.
Простите, – растерялась Наталья Ивановна. – Мне сказали, что Мария Казимировна…
Это я, – донесся с постели тот же слабый голос. – Входите.
И тут Наталья Ивановна увидела лицо говорившей. Оно было так бледно, что почти не отделялось по цвету от подушки. Это было уже не лицо, это был почти череп – высокие, острые скулы натягивали кожу, рот с бледными, почти невидными губами запал, выпуклые веки прикрывали глаза. Лицо показалось Наталье Ивановне страшным.
И все-таки что-то подсказало ей: когда-то оно было прекрасным. Не красивым, а именно – прекрасным. Тонкий нос с нежно вырезанными ноздрями, высокий, крутой лоб, а над ним – масса разметанных по подушке светло-пепельных волос. Женщина с видимым трудом разомкнула рыжеватые ресницы, и на Наталью глянули продолговатые, ярко-голубые глаза.
«Боже, какая красавица! – восхищенно подумала Наталья Ивановна. – Я ничего подобного в жизни не видела!»
– Вы – Тата, – сказала женщина. – Спасибо, спасибо, что поторопились!
– Что с вами? – спросила Тата. – Вы больны?
– Умираю, – спокойно ответила женщина. – Потому и позвала вас…
– Я… я не понимаю…
– Садитесь. Поближе. Я не могу громко говорить. Да и нельзя – он услышит.
Мальчик, который открыл мне двери? Он убежал во двор.
– Я велела… Вы устали?
– Нет, что вы…
– Тогда – слушайте. Я, понимаете, очень тороплюсь… На днях операция. Но я знаю – это напрасно. Все равно – конец. Сами видите… Я держалась. До последнего. Ради него…
Она задохнулась, закашлялась, но вскоре затихла, устало прикрыв глаза.
– Вы отдохните, – сказала Тата. – Вам нельзя…
– Мне уже все можно… Слушайте. И не перебивайте. Мне трудно говорить. А надо сказать очень много. Очень много…
Она снова помолчала недолго.
– Этот мальчик – ваш брат, – сказала она неожиданно громко. – Брат. Это сын вашего отца… Дайте, дайте мне все сказать… Нет, он не знал… Он никогда ничего не знал… Он не знал, что мальчик родился… Он ни в чем перед ним не виноват… не был виноват… Это я… я сама не хотела, чтобы он знал…
Наталья Ивановна, словно защищаясь, откинулась па стуле, плотно прижалась к его прямой спинке.
«Брат? Как это?» – растерянно подумала она.
Больная с трудом, со всхлипом вздохнула и, будто угадав мысли гостьи, торопливо заговорила:
– Конечно, вы можете мне не поверить… Но я… клянусь… Слушайте же! Помните, вы поступили в институт, и отец впервые оставил вас одну в Москве? Десять лет назад. Помните?
– Конечно.
– Тогда его не было дома целый год. Верно? Так вот… Нет, я должна начать сначала. С самого начала…
– Я слушаю.
