Вообще, отношения Генриха и Маргариты были удивительными даже для современников, не говоря уже о потомках. Очевидно, [213] что оба рассматривали свой союз как политическую необходимость и считали себя свободными от брачных обязательств. Флирты их обоих казались вызывающими даже в раскрепощенную эпоху Ренессанса. Маргарита откровенно говорит в мемуарах, 101 96. Эрланже Ф. Резня в ночь на Святого Варфоломея. С. 195.
102 97. Mémoire justificatif pour Henri de Bourbon // Marguerite de Valois. Mémoires et autres écrits. 1574-1614 / Éd. Éliane Viennot. Paris, 1999. P. 213-250.
что видела в Генрихе только брата, а он в ней – сестру. Но вместе с тем это не исключало их отношений как мужа и жены со сценами ревности и взаимными упреками. Известно также, что королева Наваррская мечтала забеременеть от мужа, о чем однажды написала матери: «Я нахожусь на водах Баньера, куда я приехала в надежде, что судьба будет ко мне благосклонна и позволит мне увеличить число Ваших подданных» [103]. Генрих Наваррский, вместе с тем, всю свою жизнь, не стесняясь, использовал Маргариту для достижения своих целей: сначала в качестве гаранта своей безопасности во время луврского плена и политического союзника (1572-1576), затем как посредницу в отношениях с французским двором и незаменимую участницу мирных переговоров (1578-1582), наконец, уже после развода, как хранительницу традиций и церемониала королевской семьи. В отличие от своей жены, Генрих не был интеллектуалом, интересовавшимся книгами, науками или искусством. Он был хитрым, удачливым и прагматичным политиком, которому, к тому же, очень повезло на определенном этапе. Маргарита была ступенью к этому везению. Несмотря на все их ссоры и разногласия, в итоге королева осталась его другом и помогла утвердиться на троне его сыну Людовику XIII.
В самом начале своих «Мемуаров» королева объясняет, почему она не хочет вспоминать отдельные яркие моменты своей жизни: за нее это лучше сделал ее друг и почитатель Брантом: «Я весьма польщена, что столь благородный муж, как Вы, пожелал изобразить меня в таких богатых красках. Но на этом полотне приукрашенное изображение в большой степени затмевает истинные 103 98. В письме от июня 1581 года: Marguerite de Valois. Correspondance. № 113. P. 171.
черты персонажа, который Вы хотели запечатлеть». Генрих Наваррский мог оценить интеллект своей жены в августе 1573 года, когда польские послы прибыли в Париж, чтобы объявить своим новым королем Генриха Анжуйского, брата Карла IX и Маргариты. На торжественном приеме, устроенном в их честь, из всей королевской семьи одна королева Наваррская смогла понять, о чем говорят иностранные гости. Послушаем Брантома: «Когда поляки… прибыли к ней, чтобы выразить свое почтение, епископ Краковский, [214] главный и первый человек среди послов, произнес торжественную речь на латинском языке, адресованную всем присутствующим, так как был мудрым и ученым прелатом. Королева, хорошо поняв и разобрав эту речь, ответила ему настолько выразительно и с таким знанием дела, безо всякой помощи переводчика, что все пришли в большое изумление, а ее голос они [поляки] назвали голосом второй Минервы, или богини красноречия» [104].
Маргарита подробно отразила первые два периода (луврский и неракский) своей совместной жизни с королем Наваррским в своих воспоминаниях, но почти не затронула сюжет своей первой поездки в Гасконь в 1578 году, во владения своего супруга, дав право Брантому говорить за нее: «Я вспоминаю (ибо сам присутствовал при этом), как королева, мать короля, сопровождала эту королеву [Маргариту], свою дочь, к королю Наваррскому, ее мужу, и, достигнув Коньяка, сделала там небольшую остановку; в этом городе множество знатных, благородных и прекрасных дам этой области прибыли приветствовать их и выразить свое почтение; и все они [дамы] были счастливы видеть красоту королевы Наваррской, которую 104 99. Brantôme, Pierre de Bourdeille, abbé de. Marguerite, reyne de France et de Navarre. P. 162.
расхваливали королеве ее матери, пребывающей от этого в счастливом состоянии. Посему она [королева-мать] однажды попросила свою дочь нарядиться как можно пышнее; […] и та появилась, одетая в самое великолепное платье из серебряной ткани с вставкой на булонский манер, с ниспадающими рукавами, с роскошной прической и белой вуалью […]. Она была исполнена такого величия и красоты и такой милости, как будто была скорее небесной богиней, нежели земной королевой» [105]. Вообще, мемуары королевы и ее жизнеописание Брантома дополняют друг друга, и эти два сочинения невозможно читать по отдельности.
