там культивировали, литература, которую там ценили, идеи, которые там исповедовали, все больше приходили в противоречие с нравами и событиями своего времени» [159]. Но не следует забывать, что книжная культура Маргариты де Валуа имеет более позднее происхождение, восходя к тем временам, когда одиночество и скука в стенах крепости Юссон сочетались у нее с чтением и писательством. В «раннем детстве», когда ее растили вместе с братьями, она получила простое образование: они жили, пишет она, «скорее направляемые Природой, подобно растениям и животным, но не как здравые люди, подвластные разуму» [160]. Однако было бы [235] необоснованно утверждать, что всю эту культуру она обрела в своей позолоченной тюрьме [161]. В ее детстве первенствовали игра и беседа, несомненно, сформировавшие ее критический ум и привившие ей также вкус к прекрасному [162]. В этом отношении показательна одна из первых 159 12. Ibid.
159 12. Ibid.
160 13. В этих словах виден образ гуманистической культуры, и с ними Маргарита де Валуа становится прямой наследницей Рабле, призывавшего в своем знаменитом «Гаргантюа и Патагрюэле» к созданию «школы, которая научит не механическому повторению бесконечно повторяющихся силлогизмов, а сумеет вырастить свободных людей, вдохновенных и столь же умело использующих воображение, как и рассудок, способных наслаждаться миром и выражать оригинальные мысли, людей, которых обучило жизни свободное и плодотворное взаимодействие с реальностью». См.: Eugenio Garin. L’Éducation de l’homme moderne, 1400-1600. Paris: Fayard, Coll. Pluriel, 2003. P. 71-72.
161 14. Это мнение Жана-Ипполита Марьежоля, утверждавшего в своей книге «Жизнь Маргариты де Валуа, королевы Наварры и Франции» (Jean-Hippolyte Mariejol. La Vie de Marguerite de Valois, reine de Navarre et de France, 1553-1615. Paris: Hachette, 1928), что «начальное образование» Маргариты де Валуа, «вероятно, было поверхностным». А ведь, согласно Эудженио Гарену, «отношение к детям [уже тогда] было проникнуто не только чувством конкретного, земного бессмертия, но также предполагало ответственность перед будущим людей и перед обществом», см.: Eugenio Garin. Op. cit. P. 27. Оба тезиса интересны и показывают, что образование юной Маргариты де Валуа было основано не на эрудиции, а на постепенном приобретении устной, общераспространенной и «естественной» культуры. Что касается политической культуры мемуаристки, Элиан Вьенно говорит о «капиллярном» усвоении этой культуры, и эти же слова нетрудно отнести к литературно-гуманистической культуре Маргариты: Éliane Viennot. Ecriture et culture chez Marguerite de Valois // Femmes savantes, savoirs des femmes. Du crépuscule de la Renaissance à l’aube des Lumières. Actes du colloque de Chantilly (22-24 sept. 1995) / Dir. Colette Nativel. Genève: Droz, 1999. P. 169. В самом деле, например, в одиннадцать лет она сыграла роль в пьесе Ронсара, см.: Éliane Viennot. Les poésies de Marguerite de Valois // XVII e siècle. № 183, avril-juin 1994. P. 349-375.
162 15. Представление о беседе как о средстве передачи культуры сложится в первые годы XVII века благодаря Марии Ле Жар де Гурне, писательнице, знакомой с деятельностью литературных салонов королевы Маргариты.
сцен «Мемуаров». В эпизоде, когда Генрих II, ее отец, просит ее выбрать между двумя предложенными претендентами, мемуаристка заново придумывает саму себя и вкладывает в уста юной Маргариты объяснение этого выбора, похоже, весьма удивившего короля. Словами [163], переданными прямой речью, близкой к театральному диалогу, она просто отвечает отцу на вопросы этого диалога и обосновывает свое решение безупречными аргументами. Таким образом, этот выбор порождает живую и продуманную речь. А мы знаем, как важна была для королевы Маргариты аристократическая беседа и майевтика, начиная с ее первого длительного пребывания в Нераке и до самого конца жизни. [236]
Таким образом, ее детство, первые воспоминания, изложенные в знаменитых «Мемуарах», были проникнуты гуманистической культурой, к которой постепенно добавилась эрудиция. Апелляции в виде цитат и отсылок к разным авторитетам она делает для своего друга, Брантома, в оправдание своего начинания, деликатного и чрезвычайно нового для конца XVI века. С первых же страниц, при заключении «автобиографического соглашения», если воспользоваться выражением Филиппа Лежёна, она откровенно демонстрирует свой культурный уровень: «philautie» [самолюбие] [164] – термин, позаимствованный у неоплатоников [165] и встречающийся в См.: L’ombre de la damoiselle de Gournay в дополнительных материалах {3}
163 16. Эудженио Гарен подчеркивает значение, которое придавали «языку, формам выражения, воспринимаемым как инструмент общественного развития»: Ор. cit. Р. 51.
164 17. Этот термин встретится также в одном из ее писем, адресованных барону де Фуркево.
