В течение доброй дюжины лет у меня служила молодая американка, которая давала мне всегда доказательства неподкупности и порядочности, которых только можно желать. Я не нашел ничего лучше, как доверить ей управление моими делами. Однажды вечером мне пришли сказать, что подан ужин. Я был занят тем, что вел записи в счетную книгу; я положил в нее поспешно несколько банкнот и взял ее с собой. Придя в обеденную залу, я положил ее на стол. Место этой молодой девицы было рядом со мной; она села, взяла книгу, положила ее на свой стул, себе за спину, повернув так, что книга приоткрылась и банкноты попадали. Ужин кончился, я вернулся в свою комнату, снова взял свою книгу, с которой никогда не расстаюсь, и, по привычке, сунул ее под подушку. Утром, проснувшись, я обратил внимание на мои банкноты – не хватало трех, по пятьдесят пиастров. Я поспешил в обеденную залу, смотрел всюду и ничего не нашел. Я позвал эту девушку; я допрашиваю ее – просьбы, угрозы – все бесполезно. Три дня спустя соседка приносит мне банкноту, которую она нашла под камнем, в том же месте, где она заметила в вечер кражи эту юную персону, которая наклонялась, как бы для того, чтобы что-то спрятать. Но в тот момент она не придала этому значения. Я пошел в описанное место, обшарил все вокруг камней, но безуспешно. Поскольку все мне говорили, что взывать к правосудию – это терять время, и я сам, обращаясь к тому, что случилось у мирового судьи по случаю кражи, о которой я говорил выше, убедился в этом, я ограничился тем, что уволил ее. Так что я потерял сотню пиастров.
Я прошу прощения за эти подробности, которые могут показаться несерьезными; но в моем положении они были для меня важными событиями.
В это время случилась смерть сестры моей жены. Эта смерть, казалось бы, должна была внести изменения в нашей ситуации. Моя свояченица была вдова, без детей, абсолютная хозяйка достаточно солидного состояния, полученного с помощью моих советов и содействия моей Нэнси. Я не игнорировал ее малую симпатию ко мне, но далек был от мысли, что на своем смертном ложе она проявит несправедливость лишить свою семью не только своего наследства, но и того, что ее сестра ей передала. Потеря этого наследства лишила нас четырнадцати-пятнадцати тысяч пиастров. Пусть небо простит ей забвение всех ее долгов!
Мои денежные средства значительно приуменьшились, и я оказался вынужден прибегнуть к займу, чтобы справиться со своими обязательствами. Для этого мне пришлось заложить в ипотеку мой дом, – формальность, которую можно было выполнить лишь не быстро, вследствие неумелости, или скорее недобросовестности, моего адвоката. Мой кредит ощутил эти задержки. Мои денежные поступления выполнялись с трудностями. Мои кредиторы проявляли себя чрезмерно требовательными и, с возникновением денежных угроз, начали меня преследовать. К этим частным неприятностям добавилась неприятность всеобщая. Мир с Англией привел к снижению более чем наполовину цен на все товары и стал причиной многочисленных банкротств, среди прочих и у негоциантов Филадельфии, с которыми я сотрудничал в области винокурения. Я оказался в затруднении со всех сторон. Единственное, что мне оставалось, это снова начать заниматься тем, что я делал в Лондоне, положиться на прощение тех, кому я был должен, передать им содержимое моих магазинов, продать мой дом и покинуть Санбери и вернуться в Нью-Йорк, город моих предпочтений в Америке.
Я мог бы еще побороться с противной судьбой и если не воспрепятствовать, то хотя бы отодвинуть мое падение, если бы адвокат, который вел дела по моему займу, не поставил своей целью поправить свои собственные дела, нанеся мне последний удар, преувеличив мои потери и распространив самые клеветнические слухи на мой счет. Он настолько напугал моего претора (судью), что тот трижды пытался, но безуспешно, поставить на продажу мой дом и приобрести его по ничтожной цене. Результатом этих махинаций было то, что беспокойство стало всеобщим и каждый счел для себя возможным воспользоваться этим в своих интересах. Те, кому я передал мои товары, и кто являлся моими дебиторами, находили тысячи предлогов, чтобы не рассчитываться со мной вовремя. Торговцы Рединга, которые наоборот были моими кредиторами, давили на меня с тем, чтобы я отдавал им то, что должен. Фермеры, которые до того без проблем продавали мне свои продукты в кредит, требовали, чтобы я платил наличными; в довершение неприятностей, негоциант из Филадельфии, который в течение долгого времени давал мне кредит у себя, объявил себя банкротом; так, одним ударом, я был лишен и денег и кредита.
