Так я пришел к тому, что не смог обслуживать более проценты по сумме, за которую сдал в ипотеку мой дом. На этот раз мой претор смог выставить его на продажу. Это был смертельный удар. Вынужденный совершать частые путешествия, я проводил время на большой дороге из Санбюри в Филадельфию. Робинс воспользовался одной из моих отлучек, чтобы совершить поступок, который, без объяснений, говорит сам за себя. Он появился в моем жилище и, под предлогом сохранить мою коляску и двух лошадей, велел моему слуге передать их ему. Возвратившись домой, я хотел его поблагодарить и попросить их вернуть, но он мне ответил, что сохранит их, чтобы возместить себе арендную плату, что я ему должен.
Меня ожидало последнее разочарование. Я должен был шестьсот восемьдесят пиастров человеку из Филадельфии, которого всегда считал самым надежным из своих друзей. Я зашел его повидать и просить его прийти мне на помощь, обнадежив некоторых из моих кредиторов, на которых он имел влияние. Он показал себя тронутым доверием, каким я его почтил, и пообещал его оправдать. Он меня пожалел, похвалил мою энергию в этих грустных обстоятельствах и пообещал прийти завтра и отчитаться в своих действиях, порекомендовав однако подождать его у себя дома. На следующий день я ждал его напрасно, но вместо него передо мной предстал констебль, принесший ордер на мой арест. Пока я полагал его занятым действиями в мою пользу с моими кредиторами, мой друг направился к одному из них, которому я был должен сотню пиастров, и, выдав ему мое обиталище, посоветовал поместить меня предварительно в тюрьму; затем, подав такой совет, отбыл в Санбюри, где, с помощью третейского соглашения, которое он у меня выманил, он надеялся завладеть моими последними остатками и вернуть себе дебиторскую задолженность.
При виде моих седин, констебль, в сто раз более гуманный, чем тот, захотел отложить выполнение своего мандата и дать мне время найти поручительство. Это было во второй раз, когда я нашел у человека этой профессии чувства, которые редко встречал у людей, занимающих значительно более высокое положение на социальной лестнице. Обежав безуспешно весь город, в шесть часов я был перед дверями тюрьмы. Мой великодушный констебль предоставил мне еще одну отсрочку, которая позволила мне найти двух человек, которые согласились ответить за меня, и я был свободен. Я отправился немедленно в Санбери, где нашел свой дом проданным и Робинса выполняющим вывоз моих магазинов, содержимое которых становилось добычей правосудия и фиска. Что делать? Прятаться и прятать мою семью – единственное, что мне оставалось.
Я вернулся в Филадельфию, где у меня оставалась еще некоторая надежда – увы! – очень слабая. Мой тесть и его сын, умерли оба в этом городе, обанкротившись. Их кредиторы вступили во владение недвижимостью, которая у тех была, и которая намного превышала их долги; мне давно советовали ревизовать судебные решения, предпринятые в этом деле. Я все время уклонялся от этого; но, в моем критическом положении, я счел своим долгом ничем не пренебрегать, и еще раз пал жертвой следования манере, которой подчиняется юстиция в этой стране.
«Существуют законы, но кому доверено их исполнение!»
Этот последний удар судьбы заставил меня решить вернуться в мой добрый Нью-Йорк; я туда вернулся, но как человек утопающий, которого выдернули за волосы из потока, и который оставил половину своих волос в руках того, кто его спас!
Я привез с собой в Нью-Йорк несколько прекрасных изданий разных авторов. Один из моих сыновей, молодой человек, наделенный самыми счастливыми способностями и солидным образованием, сопровождал меня; моей первой заботой было поместить его в условия, где он мог бы пополнить свое образование. Затем, я постарался восстановить мои прежние знакомства и сделать новые, чтобы довести до счастливого конца мой проект снова заняться моей первой профессией – учителя языка. Этот проект был встречен с готовностью всеми, с кем я говорил; ко мне стали стекаться ученики в таком обилии, что вскоре я был в состоянии снять дом, где поселился со всей семьей и открыл там курсы. Все этому обрадовались. Я пользовался слишком доброй известностью, чтобы было иначе. Мои старые ученики помогали мне всеми своими возможностями, одни – снова сев ко мне за парту, другие – поощряя своих близких и друзей прийти воспользоваться моими уроками. В недолгий срок я оказался во главе учреждения, лучше которого мне не оставалось и желать.
Ничто не тревожило более мою жизнь с материальной стороны, когда однажды, зайдя в комнату моего сына, я увидел его погруженным в тяжкое уныние и занятым письмом. Я читаю его письмо; оно содержит просьбу позволить ему продолжить свою учебу в Филадельфии, будучи в твердой уверенности, что он не добьется в Нью-Йорке никакого успеха.
Я не счел для себя возможным чинить препятствий его желанию, и разрешил ему вернуться туда.
