– Это ошибка с его стороны, большая ошибка, заплатите мне цехин, и я заставлю исчезнуть эту опухоль, не прибегая к разрезу.
Я дал ему денег, что он просил; он ушел и, вернувшись почти тотчас же, вручил мне пузырек с жидкостью, несколько капель которой я должен был капать на тряпочку и прикладывать ее к больному месту, стараясь не глотать. Эта жидкость оказалась такой едкой, что за неделю опухоль исчезла. Женщина, которая мне прислуживала, присутствовала при том, как я в седьмой раз делал эту примочку; видя, что я готов засунуть смоченную этим составом тряпочку в рот, она громко вскричала: «Великий боже! Это азотная кислота!». Она вдруг вырвала у меня пузырек и тряпочку, рассмотрела их внимательно и повторила мне: «Азотная кислота!». Представьте себе мой ужас. Она заставила меня немедленно прополоскать рот чистой водой и уксусом; восемь дней спустя у меня выпали восемь зубов, и, поскольку каждый раз, как я делал эту аппликацию, несколько капель попадали в горло, у меня настолько испортился желудок, что я испытывал невыносимые страдания от всякой еды и можно было счесть чудом, что я был еще жив. В ожесточении я обегал, как одержимый, все улицы Вены в поисках этого злодея, и во время этих бесполезных поисков я потерял еще восемь зубов. Долгое время я был между жизнью и смертью. Несколько лет я ничего о нем не слышал. Наконец однажды, во время небольшой поездки в Гориц, прогуливаясь по берегам Трона, я увидел толпу, окружившую человека, который распростерся на земле, с окровавленным лицом и разбитой челюстью. Это был он, и я узнал руку Господа в том наказании, которое он понес.
Два года прошло, прежде чем я полностью вылечился и смог снова взяться за мои труды. Я выбрал сюжетом первой драмы, что предназначил для Мартини, «Благодетельного грубияна»[8]. Я принялся за работу. Едва об этом проекте узнал Касти, как, одержимый двойным желанием – стать придворным поэтом и избавиться от меня, которого он считал единственным тому препятствием, – он постарался повсюду известить, что сюжет этот мало пригоден для оперы-буфф. Он имел дерзость повторить эти слова перед сувереном, который счел необходимым мне сказать:
– Да Понте, ваш друг Касти полагает, что ваш «Благодетельный грубиян» не сможет нас насмешить.
– Сир, – ответил я, – я буду счастлив, если он заставит его плакать.
– Я надеюсь на это, – добавил Иосиф II, который понял двусмысленность фразы.
Опера была поставлена и принята с удовольствием с начала и до финала. Видели, что многие зрители, в том числе сам император, аплодировали даже речитативам. «Мы его побили», тихо сказал мне Иосиф II, направляясь к выходу после первого представления. Эти три слова стоили для меня сотни страниц восхвалений. Назавтра я посетил графа де Роземберг; он был наедине со своим дорогим аббатом. Прием, который они оба мне оказали, был ледяной.
– Чего желает синьор поэт?
– Я хотел бы услышать мнение монсеньора Генерального Интенданта театров.
– Синьор поэт уже знает мнение нашей снисходительной публики; мне не хочется разбираться, права ли она.
И покровитель и его протеже сопроводили эти слова сардонической улыбкой, оставив меня с моими размышлениями. Я иного от них и не ожидал; однако мое решение было подать немедленно в отставку. Это слишком много, – сказал я себе, – иметь двух таких могущественных врагов; милость императора будет бессильна преодолеть их ненависть; лучше будет мне удалиться до того, как они меня настигнут. Я направился во дворец. Государь принял меня с явной радостью, сказав:
– Браво, да Понте! Музыка и слова мне понравились.
– Сир! Господин интендант, кажется, придерживается другого мнения.
– Это не интендант, а Касти, и это – ваш триумф. Поверьте, и дайте нам следующую оперу с подобной же музыкой. Следует ковать железо, пока оно горячо.
Он повторил то же самое Розембергу, и тот был достаточно прост, чтобы сказать мне об этом.
Два интригана еще не были окончательно разбиты. Касти, однако, был несколько озадачен. Он не осмеливался более критиковать произведение, которое все признали хорошим; он пустился в арлекинаду. Он его хвалил, но сопровождая многозначительной оговоркой.
«В сущности, – говорил он, – это всего лишь перевод; надо послушать, как будет звучать его оригинальное творение. Однако, грех так издеваться над языком. Слово «taille – лезвие, рост, талия», например, никогда не употребляется в том смысле, что он ему дал». Я случайно находился позади него, когда он гнусавым и насмешливым тоном бормотал эту фразу перед одним из актеров театра. Встав перед ним и тем же гнусавым тоном я процитировал ему стих де Берни:
Он посмотрел на меня, поджал губы и набрался достаточно самообладания, чтобы ответить мне: «Черт возьми, он прав!».
