«Господин аббат, – сказал я ему, – не найти во всей пьесе для критики ничего, кроме нескольких слов, – это самая большая похвала, что можно себе представить. Я никогда не выискивал галлицизмов в «Короле Теодоре»». Не давая ему времени ответить, я отошел. Его собеседник зашелся смехом, и аббат, смущенный, молчал более десяти минут.
Касти, которому никак нельзя было отказать в звании поэта, совершенно лишен был эрудиции. У него был энциклопедический словарь, откуда он извлекал по мере надобности знания, которых ему не хватало. Ему все время не везло. В опере Трофониус, например, в том месте, где речь идет о Диалогах Платона, он написал:
Платон в своем Федоне и в своем Тимоне…
Я был одним из первых, кто прочел его пьесу, и поправил ее, заменив «Тимон» на «Тимей». Когда я возвращал ему последний исправленный экземпляр и дошел до этого стиха, он спросил, кто автор этого исправления. «Я, синьор аббат» – ответил я. Он обратился к своему словарю, понял ошибку, покраснел и поблагодарил меня, затем со всем упорством захотел вручить мне этот словарь, который я сохранял более двадцати пяти лет и который был у меня украден в моих странствиях.
Мой успех, и еще более особая милость, которую демонстрировал мне Иосиф II, стимулировали мое поэтическое вдохновение; я чувствовал себя способным не только не бояться моих клеветников, но даже пренебрегать их усилиями, и я с удовлетворением тотчас увидел композиторов, ищущих моих либретто. В Вене было не более двух маэстро, действительно достойных, по моему мнению, этого имени: Мартини, на тот момент фаворит Иосифа II, и Вольфганг Моцарт, которого я имел случай повстречать в то время у барона де Ветцлар, его друга; Вольфганг Моцарт, хотя и обладавший от природы музыкальным гением, возможно, величайшим из всех композиторов прошлого, настоящего и будущего, не мог еще развернуть во всем блеске свой божественный гений в Вене из-за череды происков своих врагов; он пребывал там во мраке и неизвестности, подобно драгоценному камню, который, спрятанный в недрах земли, скрывает там секрет своего блеска. Я не могу без ликования и гордости подумать, что только моя настойчивость и моя энергия стали, по большей части, причиной того, что Европа и весь мир стали свидетелями полного раскрытия волшебных музыкальных композиций этого несравненного гения. Несправедливость, ненависть моих соперников, журналистов и немецких биографов Моцарта никогда не согласятся отдать эту славу такому итальянцу, как я; но весь город Вена, все те, кто знал Моцарта и меня в Германии, в Богемии, в Саксонии, вся его семья, и особенно сам барон де Ветцлар, его поклонник, в доме которого зародилась первая искра этого божественного пламени, – все они свидетели той правды, что я здесь говорю…
И вы, месье де Ветцлар, вы, господин барон, что дали мне недавние свидетельства вашей верной и благодарной памяти, вы, кто так любил и так ценил этого поистине небесного человека, и кто имеет столь справедливую часть в его славе, в славе, что становится еще более великой и более священной из-за зависти, которая ее сопровождает, и даже в нашем веке, который единодушно ее подтверждает после его смерти, будьте мне свидетелем для потомков.
После успеха «Благодетельного грубияна» я обратился к Моцарту, которому рассказал о том, что произошло между Касти, Розембергом и императором. Я спросил, не согласится ли он положить на музыку оперу, написанную специально для него.
– Я бы сделал это с бесконечным удовольствием, – ответил он, – но сомневаюсь, что смогу получить разрешение.
– Я берусь преодолеть все трудности.
– Ну что ж, действуйте.
Я пребывал в раздумьях по поводу выбора сюжетов, которые я мог бы представить двум столь несхожим талантам, как Моцарт и Мартини, когда получил приказ из Интендантства написать драму для Газзаньига, довольно хорошего маэстро, но композитора, вышедшего из моды. Чтобы поскорее избавиться от этой неприятной нагрузки, я выбрал французскую комедию «Слепой ясновидящий». В несколько дней я набросал пьесу, которая не имела успеха ни по музыке, ни по словам. Она была поставлена три раза, а затем убрана из театра.
Этот провал, хотя и неприятный, никак не повлиял на мою репутацию, и я вновь принялся размышлять над операми, которые я предназначал для моих двух друзей. Я вполне понял размеры гения Моцарта, заслуживающего сюжета драмы обширного, многообразного, возвышенного. Болтая со мной однажды, он спросил, не могу ли я поставить в опере комедию Бомарше под названием «Женитьба Фигаро». Предложение пришлось мне по вкусу, и успех был неожиданный и всеобщий.
