Потеряв надежду обрести от монарха пост, которого он добивался, и стараясь потешить свое самолюбие, он запустил слух о том, что собирается сопровождать некоего богатого сеньора в его путешествиях; граф де Роземберг, хорошее отношение которого он очень боялся потерять, требовал от него драмы для Сальери, который умирал от желания затмить оперу Моцарта. Именно тогда тот сочинил «Пещеру Трофониуса», второй акт которой, в том, что касается искусства, оставлял желать многого и был повтором первого, полностью разрушая его эффект, но который, в общем, по моему мнению, отсылал к «Королю Теодору».
Хотя музыка там была весьма красива, а сторонники поэта превозносили его до небес, ничто не могло поколебать императора и заставить его изменить свое мнение. Оставалось попытаться нанести последний удар, но этот удар привел к падению Касти во мнении Иосифа II, который очень любил его стихи, но не выносил его лично. Касти только что нанес последние мазки в своей поэме в восточном духе «Жанжискан», – по-моему, значительно уступавшей его «Галантным новостям», и особенно, его «Говорящим животным»; эта последняя поэма ускорила его немилость. Он ее старательно переписал и преподнес сам государю. Ошибочно или обоснованно, Иосиф II воспринял ее как оскорбительную сатиру на Екатерину II, которую он любил, которой восхищался и испытывал столь глубокое уважение, что в день рождения этой великой императрицы велел зажечь свечи перед ее портретом и даровал бы ей все, чего бы она ни попросила. Он велел вызвать автора в свою ложу и, вручив ему сотню цехинов, заявил: «Вот вам на ваши путевые расходы», – вежливый способ предложить уехать; Касти его понял и покинул Вену через несколько дней. Его отъезд, немного неожиданный, заставил исчезнуть последние тучки на моем небосклоне.
Никто так и не узнал действительного мотива, который помешал императору дать Каста пост, который занимал Метастазио, поэт, столь чистый и столь сдержанный в своих нравах и своих писаниях: этим мотивом были «Галантные новости», что написал Касти, который не имел в себе никакой чистоты, кроме своего имени[10]. Его вкус, приверженный к игре, к женщинам, его нравы, более чем сомнительные, и, может быть, еще более его сатирический дух, мстительный и склонный забывать благодеяния, повредили ему в глазах Иосифа II. «Читали ли вы, – спросил меня однажды император, – сонет, который Парини написал на вашего друга Касти?».
– Нет, сир.
– Вот он.
Он достал из портфеля бумагу.
– Прочтите его, и, поскольку, я не сомневаюсь, он не доставит вам удовольствия, можете снять копию.
Когда я закончил чтение, он добавил:
– Мы отдадим автограф графу де Розенберг, который предлагал мне этот цветок добродетели вместо Метастазио.
Это выражение «цветок добродетели» напомнило мне сонет, который я сочинил на сюжет оперетты Касти, поставленной в Шёнбрунне, которому я дал то же название: «Слова после музыки». Я воспользовался там тем же выражением. Объяснив сюжет императору, я осмелился ему его прочитать. «Браво, браво, оставьте его мне, я дам его прочитать графу одновременно с сонетом Парини».
– Графу, сир?
– Графу, ему самому, но я воздержусь говорить ему, что это исходит от вас.
Я дал ему мой сонет, за который он заплатил мне, достав и не считая, пятнадцать соверенов.
После отъезда моего преследователя, инициатора всех интриг, мне пришло в голову сыграть, в свою очередь, шутку с моими Зоилами, которым мне очень хотелось преподать урок: сочинить две драмы зараз, одну – в открытую, а другую – тайком. Мартини жаловался на мою лень, что я не даю ему сюжета; с другой стороны, как только был поставлен мой «Фигаро», госпожа Сторас, отказавшись от своих предубеждений относительно меня, попросила у меня от имени императрицы либретто для своего брата. Представился благоприятный случай. Я заимствовал сюжет из комедии Шекспира, в то же время я обратился к Мартини, взяв у него обещание, что никто в мире не узнает, что это я написал для него либретто. Этот добряк мне отлично посодействовал. Чтобы получше замаскировать нашу игру, он разыграл сильный гнев против моих опозданий, громко повсюду крича, что, поскольку я не хочу ничего делать, он обратится к другому поэту, который когда-то поручил ему писать оперу в Венеции и сейчас прислал ему другую, которой он и занимается.
Чтобы доставить приятное ему, как и жене испанского посла, его покровительнице, я задумал использовать испанский сюжет; эта идея бесконечно понравилась Мартини и императору, который был посвящен в мой секрет и соизволил ободрить меня своим одобрением. Я стал читать разные испанские комедии, чтобы проникнуться драматическим характером этой нации. Я нашел одну, которая показалась мне вполне подходящей. Она была Кальдерона и называлась: «Луна Сиерры». Я набросал свой сюжет, фабула которого была проста:
– Распевая в горах, испанский инфант влюбляется в пастушку, которая, добродетельная и влюбленная в горца, сопротивляется всем обольщениям принца».
Я назвал ее «Редкость, или добродетель и красота» и взял эпиграфом следующий стих сатирического поэта:
