Мне было простительно проводить так свои дни: увы, никчемная праздность — бич моего сословия. Чем бы ни пытался я занимать себя — чтением, игрой, прогулками, — все же не могу не признать, что нет участи скучнее, чем участь дворянина. Как уже говорилось, для меня не было бы большего счастья, чем удалиться от мира, однако — да позволят мне выразиться столь заурядно — я был лишен той жилки, что влечет к духовному поприщу: такую награду Господь не раздает направо и налево, и я из-за своих грехов оказался в числе тех, кто ее не получил. У меня была одна родственница, после замужества поселившаяся в двенадцати или пятнадцати лье от Парижа по нормандской дороге; она часто приглашала меня погостить, и я наконец попросил ее прислать за мной карету в Понтуаз{408}, куда обещал явиться в назначенный день. Не ограничившись этим, она сама очень рано приехала туда, остановилась в «Большом олене» и решила прогуляться по городу, пока не подадут экипаж, о котором я просил. Она не была красавицей и, несомненно, совершила бы большую ошибку, претендуя на это звание, — но все-таки очень любила себя и, давая волю кокетству, никогда не испытывала недостатка в воздыхателях. Наконец ей повстречались два дворянина, совсем не знавшие ее и поэтому принявшие не за ту, кем она была на самом деле. Поначалу оба вели себя вполне пристойно, и она не отвергала их общество. Увидев, что она хорошо их приняла, они утвердились в прежнем мнении о ней и, оказавшись в гостинице, вознамерились воспользоваться подвернувшимся благоприятным случаем. Если верить тому, как рассказывала о случившемся она сама, то все, кто узнал об этом, посмеялись над ней, подумав, что девица просто повздорила с сердечным дружком, — уж не знаю, кто тут захочет доискаться правды, а я слишком стар и полагаюсь на слово, сказанное, как говорится, глаза в глаза: в тот раз и она не избежала большой беды, не согласившись на домогательства. Защищаться ей пришлось отчаянно — ей даже порвали чепец. Вся гостиница шумела, когда я отыскал ее в гостиничном номере лежащей на кровати и, ободрив, спросил, не совершила ли она какой-либо оплошности, ставшей причиной насилия. Она ответила, что обычно ничего не делает, не получив прежде совета, и теперь, когда я приехал, хотела бы знать, как ей поступить. Я побранил ее за промедление и, заявив, что нужно немедленно донести о свершившемся насилии, обратился в полицию. Те молодые господчики были чрезвычайно обескуражены, поняв, что одним судебным разбирательством дело не ограничится и перед ними известный человек, имеющий довольно денег и связей, чтобы отплатить за содеянное. Кто-то посоветовал им просить прощения за ту низость, на которую они отважились, — но когда от них явился посланец, чтобы узнать, будут ли они прощены, я ответил, что такие подлецы должны понести куда более суровое наказание, — и допустил серьезный промах, выказав свое настроение перед правосудием. Получи я вовремя добрый совет, так настаивал бы на слушании дела в маршальском суде — это и быстрее, и гораздо дешевле; но гнев побудил меня начать процесс по обвинению в изнасиловании, и я не подумал, что мы влезаем в такие хитросплетения, из которых не сможем выбраться, даже если захотим. Действительно, наши противники, видя, что мы приступили к делу столь неосмотрительно, воспользовались этим, со своей стороны, и хотя ничего не смогли предъявить женщине, но так запутали судей возражениями и кляузами, что добились постановления в свою защиту против выдвинутых нами обвинений. Слушания дошли до Парламента и могли тянуться, как и предыдущий процесс, до бесконечности — подняли все дела, какие только эта женщина и ее муж делали за всю свою жизнь, и, короче говоря, обоим это так надоело, что они уже согласны были на мировую.
