Приближалось Рождество. В сочельник члены реэвакуационной комиссии решили устроить елку и пригласили на нее служащих разных советских учреждений. Все было сделано «по-буржуазному». Я даже надел фрак и сделал это нарочно, чтобы подчеркнуть резкую грань между ними и нами, показать, насколько мы различны даже внешне. Когда вся эта публика, и первого, и третьего класса, достаточно разогрелась и уже держалась развязно, я почувствовал, что мой фрак начинает серьезно волновать умы. Одним он напомнил их фраки, утраченные навсегда, другим – о недостижимой форме одежды.
– Обожаю фрак. Как хорошо он сидит на вас, – говорил один.
Другой, известный артист, певец, начал, по общей просьбе, старый романс Беранже: «Мой старый фрак, товарищ мой бесценный, не покидай меня!» Рождественская горящая елка, тепло, уют, праздничные блюда, вино невольно перенесли этих полуистощенных людей с их открытыми, незалеченными ранами в другой мир, а фрак и романс разбудили воспоминания о прошлом. Прозвучали и самобичующие речи и восклицания, русскому человеку так свойственна самокритика, так утешительны укоры и покаяния, в этих словах, вздохах и раскаяниях обнажались страдающие души этих людей. Чуть ли не со слезами на глазах подвыпивший видный беспартийный спец рассказывал мне шепотом:
– Ей-богу, был порядочным человеком, а стал вором. Ничего не поделаешь. Заставили меня товарищи воровать. Так и говорят: «Не будешь молчать, сразу потеряешь место». Вот и молчу об их делах. Все молчим, все воруем.
Да, таких воров было много.
Русский человек, может быть, больше, чем всякий другой, любит юмор и пищу для него находит везде. Юмор не покидает его даже в самые мрачные дни. Поэтому ни один народ не имеет столько анекдотов, приличных и неприличных, разных загадок, особенно об армянах, как русские. Пожалуй, только евреи в этом отношении впереди них. Несколько таких анекдотов я запомнил. Все они направлены против большевистской власти. Трое, доктор, инженер и юрист, спорят, чья профессия старше.
Доктор говорит: «Я был нужен еще тогда, когда Бог сотворил человека-женщину, ведь для этого нужно было вынуть ребро».
Инженер говорит: «А я был нужен еще раньше, когда только составлялся план сотворения мира».
Адвокат: «Я был нужен раньше всех, еще тогда, когда обсуждался план сотворения мира».
Большевик, подслушав этот спор, победил всех: «Но до всего этого был хаос и был я».
Еще анекдот.
Два советских гражданина читают надпись, советскую эмблему: «молот-серп». Один спрашивает: «А чем все это кончится?» – «Читай наоборот», – говорит другой. Тот читает: «Престолом».
Народ подбадривал себя анекдотами. Особенно забавляли нововведенные сокращения в названиях разных учреждений. Получался какой-то таинственный код. Загадочные с виду сокращения расшифровывали по-своему, находя в этом удовлетворение своему отрицательному отношению к власти. Например, РСФСР (Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика) расшифровывалась: «Редкий случай феноменального сумасшествия расы». Сокращения были распространены настолько, что многие, видя надпись «вход» на дверях, спрашивали, что это за учреждение такое «В-Х-О-Д».
В конце 1920 года из далекой Сибири наконец вернулась моя семья. Ее привез специально посланный туда человек. Семья моя приехала измученная, изболевшаяся, усталая. Жена, ее мать и дети пользовались покровительством колчаковцев, но в разгар нападения большевиков в этой всеобщей неразберихе потеряли друг друга. Много было тяжелого в драме, о которой я и теперь не могу говорить без волнения и горечи. Вообще, о Юдениче и Колчаке могу сказать, не решись они безрассудно начать свое наступательное дело, не случилось бы этой трагедии, как, впрочем, и тысячи других, ей подобных. В дни ужасов несчастной Испании я невольно вспоминаю собственные личные переживания восемнадцатилетней давности. Вспоминаю также великого русского писателя-философа графа Л.Н. Толстого, его завет «Не противься злу» В моем мировосприятии эти слова приобрели еще более глубокое значение, чем прежде. Конечно, я понимаю, дипломаты, воины, адвокаты обязаны во что бы то ни стало противиться злу, бороться с ним, побеждать его, но всякая политическая игра должна быть продумана от начала до конца, иначе это не политика, а взбалмошность, не план, а легкомыслие.
Недовольный результатами своей работы, которую всячески тормозили советские учреждения, я решил в апреле 1921 года подать в отставку. Дела нашей реэвакуационной комиссии шли медленно, в атмосфере препирательств. Мы хотели получить назад все, что составляло наше достояние, и, разумеется, не желали довольствоваться тем, что предлагали Советы. Через два месяца моя отставка была принята, и я позволил себе отдых с семьей, находившейся в Латвии.
