– А я вам расскажу еще более безобразный случай. Когда я в 1919 году в разгар революции взял город Псков, комендантом его был назначен некий Зильберман. Вскоре до меня стали доходить слухи, что он расстреливает людей с единственной целью – отобрать драгоценности в собственную пользу. Я назначил комиссию для расследования его деятельности, и та подтвердила все обвинения против Зильбермана. Я приказал его расстрелять. Вы думаете, этим закончилось? Ничего подобного. Нашлись другие Зильберманы, которые обратились к Троцкому с жалобой уже на меня. Троцкий вызвал меня и стал допрашивать, допытываться, как я посмел расстрелять своего человека, на каком основании пошел на такую меру. Разговор закончился бурно. Я ему ответил: «Товарищ Троцкий! За такие слова я обычно выбрасываю в окно, но, к сожалению, с вами так поступить не могу». Тотчас отправился в Москву и обо всем прямо доложил генеральному секретарю партии Сталину: «Товарищ Сталин, попомните мои слова, будут нам беды от евреев троцкистов». Это происходило двадцать шестом году. Сталин на съезде подошел ко мне и сказал: «Товарищ Фабрициус, вы оказались правы. С троцкистами у нас большая беда».
Троцкого Сталин ненавидел еще и потому, что у него было больше «помпезности», он больше походил на революционного вождя, чем кто бы ни был в тогдашней России. Орлиный взгляд, орлиный нос, Мефистофельская бородка и совсем не «детская» улыбка, как ее совершенно ошибочно охарактеризовал Джон Гюнтер в своей книге Inside Europe: «Улыбка у Троцкого была дьявольской. Вдобавок он обладал большим остроумием, находчивостью, был талантливым оратором, все это данные для очень опасного соперника, конкурента. Однако Сталин хитрый и, надо сказать, коммунистически честнее, прямолинейнее. Внешне ничем не кичился и знал одну неумолимую тактику, добивать противника до конца, до последнего вздоха. Троцкого преследовали, как затравленного зверя, он отбивался, противился, кусался, защищаясь, хватался за всякое орудие, лишь бы удержаться и спастись».
Во время торжественного открытия Шатурстройской грандиозной электростанции, куда пригласили и дипкорпус, Троцкий не смог произнести речь на открытом воздухе из-за болезни горла. Тогда его упросили говорить в помещении новооткрытой станции. Там было устроено угощение для избранных гостей, в том числе иностранных дипломатов. Троцкий говорил выразительно, ярко, образно, молодежь несколько раз прерывала его аплодисментами, бегала за ним, восторженно смотрела ему в глаза. Троцкий заговорил об Америке, Канаде, о том, сколько там приходится киловатт на каждого гражданина, и сожалел, что в Советской России нет ничего подобного. Два большевика, слушавшие его, все время строили недовольные гримасы, один наконец оборвал его: «Но зато в Америке нет ни одного киловатта социализма». Троцкий остановился, посмотрел презрительно на своего нежданного оппонента и ответил: «Да, совершенно верно, но не забудьте, товарищ, социализм мыслим только на киловатты». Это опять вызвало аплодисменты. Троцкий хотел сказать, что торжество социализма обусловливается определенной степенью цивилизации и культуры, уровнем промышленности в стране. Собственно, это было и убеждением Ленина, верного последователя Маркса. Недаром среди ленинских всеупрощающих афоризмов есть и такой: «Социализм – это электрофикация». Но то, что у Ленина выражалось краткой разжеванной формулой просторечья, у Троцкого становилось пышным, раскрашенным во все цвета радуги, расфранченным и обостренным орнаментами полемики и остроумия.
Троцкого не любили и другие комиссары. Он и мне не нравился. Спокойному наблюдателю, не склонному восторгаться внешней формой, он должен был представляться коммунистом-авантюристом, готовым к самым неожиданным зигзагам мысли и фраз, ловким, но не стойким, напыщенным, но не очень надежным революционным франтом, рисующимся перед своей аудиторией. Для Балтийских стран он, с моей точки зрения, был наиопаснейшим человеком. И поэтому тогда за него, естественно, были все коммунисты-латыши.
Вспоминаю домашний концерт Цюрупы. Он жил в Кремле, где и устраивал концерты. На одном из них играл профессор Романовский. За столиком сидели Цюрупа, расстрелянный теперь Пятаков, Енукидзе, тоже расстрелянный, Кржижановский, я и другие. Кто-то произнес имя Троцкого. Желая точнее определить отношение этих видных коммунистов к Троцкому, я бросил фразу: «Троцкий у вас будет первым человеком, по крайней мере, так говорил он, покидая в начале революции Америку». Цюрупа с явной иронией ответил:
– Да, как же, будет он.
Цюрупа был исключительной личностью. Представлял собой редкий тип социалиста-идеалиста. В его руках находилось все, сам он не имел ничего. Вот его характерное письмо ко мне в ответ на мое приглашение 18 ноября 1923 года, в день празднования независимости Латвии. Цюрупа не мог прийти и откровенно объяснил почему.
«Многоуважаемый Карл Вильюмович.
