В НКИД его особенно не любили. С течением времени все больше стал выдвигаться Литвинов. В итоге Чичерина сместили. Это должно было его взволновать и растревожить. Но уже тогда, когда многие считали, что он в НКИД первое лицо, я не раз убеждался в обратном. Его подчиненные стали отзываться о нем развязно и непочтительно. Однажды по дороге в Ригу один из секретарей НКИД, теперь видный советский полпред, весьма пренебрежительно рассказывал, как Чичерин заставляет своих чиновников вставать по ночам из-за сущих пустяков, чего никогда не делает Литвинов. Я слушал и делал выводы. Чичерина начали вытеснять. Мне было его искренне жаль. Приехав к себе в усадьбу, я послал ему в Москву несколько сот роз из моей оранжереи. Благодаря за этот подарок, Чичерин прислал письмо:
«Глубокоуважаемый Карл Вильюмович!
Прошу Вас принять выражение моей глубокой благодарности за память и прелестные розы из Вашего сада, любезно присланные Вами через посредство Д.Т. Флоринского.
Зная Ваше доброе ко мне расположение, мне особенно дорого было это внимание с Вашей стороны.
От души желаю Вам приятно провести Ваш отпуск и хорошенько отдохнуть среди Вашей семьи.
В надежде Вас вскоре вновь видеть в Москве для продолжения нашей дружной совместной работы, прошу Вас принять уверение в глубоком моем почтении.
Чичерин был культурным человеком, любил музыку, сам отлично играл на рояле. Однажды, по случаю концерта в Москве известного немецкого пианиста, германский посол граф Брокдорф-Ранцау устроил званый обед. Приезжий пианист сыграл не помню какую вещь. После него за рояль сел Чичерин и, как бы шутя, повторил то, что исполнил маэстро, это вышло даже лучше, любитель Чичерин превзошел профессионала. Иногда он пропадал из комиссариата на несколько часов, и все понимали, что это значило. Чичерин обходил книжные магазины, выбирал и покупал ноты.
Его оттесняли, затирали, наконец сместили, он должен был уйти. Начались печальные дни Чичерина. Он проводил их кошмарно. Передавали, как, прибыв в Москву, первый американский посол Буллитт обратился с просьбой устроить ему свидание с Чичериным, с которым был знаком еще с первого приезда в СССР. Прошло некоторое время, Буллитт повторил свою просьбу, но она была оставлена без внимания. Тогда он отправился разыскивать квартиру Чичерина. Нашел. Стучит раз, ответа нет. Стучит вторично, ответа опять нет. Тогда он стал колотить в дверь. Слышит, что-то зашевелилось. Наконец дверь медленно отворяется, и – о, ужас! – на миг появляется человек в растерзанном виде, в нем Буллитт тотчас узнал Чичерина. Тем не менее он все-таки спросил:
– Здесь живет Чичерин?
– Чичерина нет, он умер, – последовал злобный ответ, дверь захлопнулась.
Чичерин умер, забытый всеми, давно уже «Чичерина больше нет».
«Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей», – сказал русский поэт.
Особое положение занимал и сейчас занимает Михаил Иванович Калинин. Он знаменует собой некий переход, середину между вождями, политиками и народом. Это самый обыкновенный человек, наделенный здравым умом, крестьянин Тверской губернии. В большие дела никогда не вмешивается. Кажется, все у него ограничивается приемом той или иной крестьянской делегации, небольшой беседой с этими «ходоками» и наглядным пояснением того, что значит «темп советского строительства». Между прочим, на эту тему ходило много анекдотов.
Калинин любит театр, в частности оперу. Часто рядом с ним сидит молодая хорошенькая барышня-еврейка, поговаривают, его секретарша. Если, случалось, они оказывались вдвоем в правительственной ложе, Калинин забирался в угол, не хотел показываться, пропадал во тьме ложи. На это стараются не обращать внимания, да и как не простить эту человеческую слабость, особенно в те минуты, когда в «Евгении Онегине» звучит ария старого благородного генерала Гремина: «Любви все возрасты покорны, ее порывы благотворны». Но и на сцене, и в жизни это производит забавное впечатление.
Они так и называются: «Калининские анекдоты». Их много, но самые характерные о «темпах строительства».
