Примерно с такими же интонациями он доказывал Бару Нойсману, что триста тысяч на логотип — это вполне нормально, а Нэлл Винберг — что взаимозачёты с контрагентами весьма приемлемы и даже предпочтительны, и если финансовый отдел не может содержать документацию в рабочем информативном состоянии, то следует ставить вопрос уже о его компетентности, а не об эффективности взаимозачётов.
С Тэсс всё оказалось гораздо сложнее.
Так легко, словно вскользь, заявив, что у неё, видите ли, четыре года учёбы и ей не до детей, девушка задела его за живое, поэтому уговаривать и предъявлять аргументы — слишком болезненно. До такой степени, что не смог он и рта раскрыть с прямолинейным, честным разговором и не сразу признался в этом даже самому себе. Андрей спрятался. Струсил. Смалодушничал и зашёл от обратного — так легче.
К тому же разница имелась и ещё кое в чём: он не горел желанием защищать Монику так, как хотел уберечь от всяких потрясений и опасностей Констанцию. Всё-таки за спиной мисс Бостон стоял вполне платёжеспособный и сильный папа, мистер Теодор Бостон, который мог нанять дорогих детективов или адвокатов, или и тех и других, вместе взятых, и много. Поэтому обижать его дочь серьёзно и по-крупному Даррену было бы явно затруднительно — и дядя это понимал. А вот с Тэсс он может позволить себе гораздо большее и причинить ей очевидно ощутимый ущерб; здесь нужно всё время оставаться начеку.
Кстати, мистер Дексен был вовсе не против, чтобы «новейшую историю» его трости поведала Тэсс именно Моника. Да что там, он откровенно обрадовался. Ему самому никогда не преподнести всё так, как это сможет сделать бывшая жена — разумно, но с пристрастием, мягко, но правдиво, в правильном настроении, однако без лишних эмоций. Поэтому экс-муж позвонил ей и, не став сбивать с толку ни расспросами, ни наставлениями, только лишь поинтересовался, где находится сие волшебное место их встречи, не нужна ли помощь в этом вопросе. И попросил не кормить его девушку.
Моника сразу же всё поняла.
«Андрей, есть ли предел твоей хитрости?» — улыбнулась она в свой айфон.
«Она внутри периметра твоего совершенства», — было ей ответом.
Когда мужчина сыпал рис в кипящий бульон, он уже оставил попытки предугадать, с какими словами сегодня вечером вернётся к нему Тэсс, и подумал о том, что рано или поздно всё равно пришлось бы рассказать ей всю историю.
Которая началась сразу же после кончины деда.
«С семейными реликвиями так не шутят», — услышав эту фразу, произнесённую дядей после оглашения завещания, племянник понял, что войне быть, и очень расстроился. Тогда, по молодости лет, досада схватила за горло и долго не отпускала. И всё время перед ним стоял вопрос — принимать этот бой или не ввязываться?
Если бы он сразу же отдал Даррену трость и деньги, то такой широты жест, вне всякого сомнения, смотрелся бы крайне эффектно и впечатляюще. Ну так, ещё бы! Молодой пацан в благородстве и независимости превзошёл седовласого респектабельного бизнесмена, отдав «на бедность его» спорное наследство.
А что дальше?
Кстати, если бы дядя наследство это принял, то упал бы в глазах племянника резко и очень глубоко. Однако Даррену всё-таки достало великодушия и благоразумия не проявлять нетерпения сразу (в том, что оно у него имелось, и в приличных количествах, можно было не сомневаться), а Андрею хватило здравомыслия и сдержанности это по достоинству оценить. Он видел, что дядя даёт ему фору — время на то, чтобы освоить сумму, умножить её и немного подрасти в бизнесе. И племянник это ценил. И даже не исключено, что спустя года два-три деньги отдал бы.
Но вот трость!
Трость для него оказалась настоящим Мефистофелем. Не нашёл он в себе сил отказаться и от неё. Чёрт с ним, с благородством, и пусть провалится в преисподнюю умение оставаться над ситуацией, которыми Андрей очень любил подпитывать уважение к себе.
«Не в этот раз», — вертел он в руках старинный, отполированный временем и им же рассечённый трещинами штифт. Короткие, неглубокие чёрточки, как отметины о страданиях и невзгодах тех, кто владел этой тростью, отпечатывались на её древнем, раритетном теле.
«Ну что же, у каждого свой Мефистофель», — пытался «усидеть на двух стульях» Андрей, уравнять жидкое с кислым и привести свою гордость со своими так неожиданно вскрывшимися амбициями к единому знаменателю.
Получалось плохо, просто отвратительно. Парень крутил и вертел ситуацию и обстоятельства вокруг неё, как только мог, и всё не находил успокоения.
Он тогда себя прилично разочаровал: о своих ценностях, приоритетах и предпочтениях мистер Дексен был гораздо лучшего мнения. Поэтому быстро прервал череду самоуспокоений и самобичеваний, безжалостно вынес себе приговор в допотопности ментальности и примитивности организации, но полегчало только после того, как поставил себя на место Даррена и с удивлением понял, что обязательно сдался бы. Не стал бы оспаривать волю отца и тягаться с молодым племянником за деньги и какую-то палку.
