– Тебя я беру в качестве жены, а не только шофера. Не хочу такси, хочу поехать с тобой. Ты это желала услышать? Все. Бегу. Скоро увидимся…
Однако из аэропорта он направился к Евгению Ивановичу. Тот дозвонился на телефон Зорова, пока они еще были в МинВодах. Бесцеремонно велел Мирону: «Дай своего шефа». А уже обращаясь к Горюнову: «Что все время занято? Не дозвонишься!» «Могу я с женой поговорить?!» – обозлился Петр. «Поговоришь, – разрешил он, – но сначала подъедешь на работу. Я хочу, чтобы ты лично прочел, что написал твой приятель».
Петр не застал Александрова на службе, тот заседал на большом совещании. Генерал перепоручил заняться Горюновым своему бессменному помощнику Володину. Тот заботливо препроводил Петра в свой кабинет, усадил на просторный диван около окна, предложил кофе. Плотный, лысоватый, с пронзительно-голубыми сочувствующими глазами, которые могли в мгновение стать льдисто-холодными, если Константину Константиновичу что-то или кто-то не нравился. На Горюнова он всегда смотрел с отеческой теплотой и, в общем, таким образом транслировал истинное отношение Александрова к бывшему подчиненному.
– Читай, – он протянул ему несколько листков. – Он передал это с большим трудом. Через жену. Она у него вот-вот родит. Улетела обратно в Париж с женой доктора. Тарек уехал в Сирию, едва вырвался от Кюбата.
Горюнов кивнул и торопливо начал читать, все больше мрачнея. Тарек подробнейшим образом, профессионально подмечая детали, описал допрос Теймураза, их очную ставку – имитацию ее, так как о соблюдении каких-то юридических норм речи там не шло, да и как проводить очную ставку, если один из участников находится под воздействием препаратов? Имя, описание внешности не вызывали сомнения, что это Мур. Да и упоминание о встрече Сабирова с Горюновым в Мардине…
«А если спектакль? – думал Петр, не веря, вчитываясь снова и снова. – Что, если Галиб просчитал все-таки Тарека? – зная недоверчивость турка, Горюнов сомневался. – Устроил спектакль с Муром в главной роли, чтобы мы точно считали его погибшим. Это могло быть только в том случае, если Теймураз нас предал. «Погиб» и начнет сдавать методично все, что знал. Зачем?»
Володин сидел за своим письменным столом, пока Горюнов читал, и то и дело бросал взгляды в его сторону, замечая, как ушел в себя полковник, словно закаменел. Петр осунулся, и без того сухое лицо стало совсем как пергамент, сильнее выдались скулы, нос и надбровья. Глаза, голубые, в затенении глазных впадин казались темными. Ссадину на лбу чуть прикрывала спадавшая на лоб прядь черных с проседью волос.
– Что тебя тревожит? – не удержался от вопроса Володин.
– Хочу почитать оригинал, – вместо ответа попросил он, подавшись вперед, и, дотянувшись до письменного стола, положил на него листки. – Мне необходимо видеть оригинал.
– Там же цифры.
– Но он же не по-русски составлял, – возразил Петр. – Мне нужен первоначальный текст.
По приказу Володина шифровальщик принес изначальный текст. Переводил не он сам, хотя знал арабский. А к просьбе отнесся ревниво, будто его заподозрили в некомпетентности.
– Здесь все точно, Константин Константиныч, – уточнил он, протягивая папку Володину, но тот глазами указал на Горюнова, мол, ему отдавай. – И переводили дословно, – обратился он уже к Петру.
Горюнов его не заметил. Он иногда мог проигнорировать людей так, что те умолкали обиженно. Володин с укором поглядел на Петра. Но промолчал, понимая, в каком тот сейчас состоянии.
– Иди, иди, – попросил генерал шифровальщика. – Спасибо.
Через пару минут Петр опустил листки на колени и закрыл глаза. То ли размышляя, то ли от боли.
– Ну чего там? – напомнил о своем присутствии Володин.
– Я надеялся, что это был спектакль для Тарека и для нас.
– Спектакль? – переспросил Володин встревоженно и начал прикидывать вслух. – Тогда он жив? Зачем? Ты хочешь сказать, что он предал? Ты так подумал? Ну этот вариант для нас хуже. А ты говоришь, надеялся… Лучше смерть.
Горюнов дернул плечами, будто этим движением пытался сбросить с себя бремя такого понимания – смерть лучше предательства. Ведь речь шла об их Муре! Он не стал представлять себе, что конкретно почувствовал бы по отношению к Теймуразу, если бы тот в самом деле предал. Но когда узнал о смерти друга, в душе мелькнула с надеждой мысль: «Лучше бы предал и жил бы. Глядишь, там как-нибудь вывернулся бы, но жил».
Однако тогда же моментально пришло осознание, что преданность собственной стране, за которую разведчики порой погибали, была отправной точкой при выборе профессии, и на одной чаше весов этого осознанного выбора преданность и смерть, а на другой – предательство.
Невозможно выбрать одно, чтобы непоколебимыми остались эти чаши абсолютного, эталонного мерила белого и черного. Можно балансировать какое-то время, оставаясь в серой, пограничной зоне, как удавалось это Горюнову и Теймуразу. Но Петр успел вовремя выскочить из рискованной игры. Мур же оказался в ситуации, когда пришлось выбирать.
