Сгорбившись, Александров вернулся на кухню. Петр замешкался, докуривая. Он прикинул, что запись на конспиративной квартире в Ростове-на-Дону не велась, а значит, генерал не может знать наверняка, о чем Горюнов просил Тарека. Даже если предположить, что Зоров подслушал, он не стал бы докладывать Евгению Ивановичу хотя бы потому, что Александров из другого ведомства, а Горюнов непосредственный начальник Мирона и ему с ним еще работать.
За столом уже сидели Володин с женой Нинель Ивановной и второй зам Александрова – Илья Степанович Колесников, человек с виду мрачный, но на самом деле добродушный, отец большого семейства – пяти дочерей и сына. Он пришел без жены и, страдая от неловкости, пытался читать газету, игнорируя общество. Саша села рядом с Нинель, и они что-то оживленно обсуждали вполголоса. Поглядела сердито на вошедшего мужа, но снова склонила голову к Нинель Ивановне.
Евгений Иванович надел пиджак и не стал садиться, а сразу приготовился сказать несколько слов. Он взял стопку водки, тяжело вздохнул и поглядел на водку, как на горькое лекарство.
– Товарищи, мы собрались сегодня по поводу печального события. Погиб наш друг Теймураз Сабиров. Погиб как герой, продолжая служить нашей Родине до самой последней своей минуты. Так вышло, что мы здесь, в России, его семья. Вот Петр Дмитрич, и я, и Константин Константинович, и Степаныч.
Саша заметила, что Петр сидит опустив голову и положив руки на колени, сжимает в кулаке край скатерти. У него перед мысленным взором стояла посмертная фотография забитого до смерти Мура. В этот момент он подумал, что Дилар убили похожим способом. Неужели это Галиб собственноручно с ней расправился?
– Остались вдова и дети, но они в другой стране. Если удастся ее вернуть сюда, – генерал бросил взгляд на Петра, – то мы, конечно, позаботимся о них как положено. Давайте помянем нашего Мура – так его называли только самые близкие.
Все встали, молча выпили и так же молча сели, не глядя друг на друга. Начали есть, как будто выполняли не слишком приятный ритуал. Все сидевшие за столом поглядывали на Горюнова, ожидая, что он скажет какие-то слова со следующим тостом. Но он молчал, почти не ел, зато выпивал так, что после нескольких рюмок Саша ущипнула его за локоть и шепнула:
– Хватит тебе. Я что, должна тебя на себе домой тащить?
Он взглянул на нее совершенно трезвыми голубыми глазами, только был бледнее обычного:
– Сашка, отвяжись. Ешь салат, я в него сыр тер. Займи им рот.
– Вот поэтому и воздержусь, – дернула плечом она.
Засиживаться не стали. Уже через час все гости засобирались. На прощание Александров напомнил, что завтра ждет Горюнова у себя.
Саша села за руль, и ей показалось, что Петр задремал на сиденье рядом. Но когда они проезжали по набережной, он вдруг попросил остановить. Она с трудом нашла место, где припарковаться, и включила аварийные огни.
Он вышел из машины, перебежал дорогу и замер у парапета, облокотившись о него. Саша, подождав несколько минут, подошла к нему. Заглянула сбоку в лицо и спросила:
– Петька, а с тобой могло быть то же, что и с ним?
Горюнов покачал головой, а сам подумал, что выбор тогда в девяностые мог пасть на него, а не на Мура, тогда они поменялись бы ролями и судьбами. А может, к ловкому Кабиру Салиму судьба была бы благосклоннее, чем к Теймуразу?
Снаружи хореографическая школа напоминала дворец. Колонны, высокие окна, перед входом круглый фонтан, обсаженный благоухающими красными и желтыми розами. Именно сюда пришел Ян Каминьский переговорить с директрисой, чтобы записать дочку на занятия. Директрисы в этот день как нарочно не было, но ему позволили зайти в зал, где занималась очередная группа, чтобы он мог составить представление, как протекают занятия и потянет ли его Гразина?
Вдоль зала кое-где сидели родительницы, допущенные до занятий. Поскольку занималась младшая группа, то матерей пока еще пускали. Чем старше становились дети, тем строже были правила.
Марианну он увидел сразу, в дальнем углу, у высокого окна, из которого свет падал на нее снопом, подсвечивая каштановые волосы, собранные в хвост. Она сидела с прямой спиной, тоненькая, нисколько не изменившаяся. Такой помнил ее Горюнов.
Ее предупредили, что кто-то приехал из Москвы, но она явно не ожидала увидеть Петра. Пытаясь подавить волнение, когда заметила его в дверях зала, достала носовой платок, опустила голову и комкала платок в руках.
Он прошелся по залу, поглядывая на работающих у станка маленьких девочек в белых юбочках и маечках. Приблизился к Марианне.
– Разрешите, пани? – спросил он по-русски с польским акцентом.
Она повела рукой, демонстрируя, что не возражает. Довольно громко звучала фортепианная музыка, и можно было разговаривать спокойно, их никто не услышал бы.
– Что известно о Муре? – спросил, как ему велели, Петр с внутренним содроганием.
Марианна вскинула на него узкое лицо с бледной молочной кожей.
– Ты шутишь? Вы там с ума посходили, что ли? Он погиб. Мне сообщили так…
– Кто конкретно? Ты хоронила его?
