— Молодец… — протянул старлей. — Ай, молодец! Надо тебе медаль дать. А где твои документы, младший политрук? А то оформлять наградной лист не с руки без документов-то…
Долгих сник:
— Потерял я… В лесу. Не помню где…
— Ах, потерял… И знаки различия потерял, да?
— Я это…
— Что это? Немцы расстреливают всех комиссаров и политруков. Это ты знаешь. Вот и сорвал с себя знаки и документы разорвал и выбросил. Так?
— Страшно было, товарищ старший лейтенант…
— Гражданин.
— Что?
— Гражданин старший лейтенант.
— Простите, гражданин старший лейтенант… — почти шепотом ответил Долгих.
— А, может быть, ты немцам сдался сам? Перешел на сторону врага, а они тебя подучили и к нам с заданием?
— Что, вы, гражданин…
— Какое задание? — рявкнул на него старлей. — Быстро! Имена, явки, пароли!
Долгих сглотнул слюну, вдруг ставшую тягучей…
— Я не предатель, я трус, но не предатель. Я сам бежал, когда партизаны напали…
— Из трусов, гражданин Долгих, и получаются предатели. Но я тебе почему-то верю. Вечером трибунал твое дело рассмотрит и — по законам военного времени…
— Что? — помертвел Долгих.
— Расстрел, что ж еще-то… Впрочем, если сдашь мне немецкую агентуру — будешь жить.
— Нету никакой агентуры, тов… гражданин старший лейтенант. Честное слово, нету! Сталиным клянусь!
— Ишь ты… Сталина он вспомнил. А когда в плен драпал, вспоминал его? Или трясущимися руками звезду с рукава сдирал?
— Ничего я не сдирал. Меня под Ватолино немцы, разведка их утащила, я боевое охранение проверял. А обмундирование свое я в землянке оставил, чтоб не испачкать. Старое одел. Обычное. Красноармейскую форму…
— Проверим. Какая часть, ты говорил, я записать не успел?
— Я не говорил…
— Так говори.
— Двадцатая стрелковая бригада Третьей ударной армии…
— Проверим. Эй! Как тебя… Сердюк! Уведи арестованного и посади в отдельный погреб. До вечера. А там посмотрим. И следующего из пленных веди.
— Товарищ старший лейтенант. А пленные закончились.
— В смысле закончились?
— Ну есть один, но тяжело раненый…
— С ним потом. А что остальные?
— А остальные партизаны из местных.
— Тогда веди командира.
— Есть!
— Стоять! Этого… Долгих… Раздень догола. И всю одежду принеси сюда. Смотреть будем.
— И исподнее что ли?
— И его тоже. Дай ему… Шинельку какую-нибудь. На время… И веди командира партизанского!
Пока допрашивали политрука, в сарае шло бурное обсуждение. Обговаривали план, который родился позапрошлой ночью у Леонидыча.
Девчонки оставались сами собой, только не трындели, что, мол, из будущего. Инвалидности еще не хватало… Подруги, приехали Кирьяна Васильевича навестить в июне сорок первого. Потом так выбраться и не смогли. А Рита деду внучкой будет. Все документы сгорели в избе, когда каратели деревни жгли.
Вот с мужиками сложнее… Пойди, объясни — почему здоровые парни призывного возраста и не в армии?
Решили так… Все трое из того же Демянска. Леонидыча вообще не призывали с его-то возрастом… А Ежа и Вини не успели.
— Ага, не успели… Нам с Лехой, между прочим, по двадцать два. Мы перед войной должны отслужить были…
— Мне двадцать пять, между прочим! — сказал Вини.
— Чем докажешь? — спросил Леонидыч.
— Ну… Это…
— Вот-вот. Документов-то нет? Значит что?
— Что? — хором воскликнули Вини и Еж.
— Вам по семнадцать было на начало войны… Сейчас, конечно, восемнадцать уже. А жили вы в Минске…
— Почему в Минске-то?
— А почему нет?
— Акцент не бульбашский. Может быть, все же из Демянска? Я хоть там улицы знаю…
— Левая какая-то версия… — задумчиво сказал Еж.
— Андрюш, а давай ты шизофреником будешь. Или там туберкулезником. Вон какой худой, — высказалась Маринка.
— Угу… Сейчас, разбежалась… Меня ж лечиться отправят. И после первых анализов… Нет уж. Восемнадцать так восемнадцать!
Скриплая дверь распахнулась:
— Эй, старче, давай на выход!
— Это ты мне, что ли? — после секундной паузы спросил дед.
— Тебе, тебе… Подымайся, пошли. Старший лейтенант приглашает на беседу.
— Грозный какой, ты распорядись-ка, чтоб накормили нас.
— Не мое дело. Командир прикажет…
— А ты инициативу прояви, боец!
— Инициатива, дедуся, наказуема! Потому — шагай давай!
— Ёшкин кот тебе дедуся! — обозлился унтер-офицер.
— Шагай давай… — подоткнул деда стволом автомата конвоир…
…Богатырев Кирьян Семеныч, одна тысяча восемьсот девяностого года рождения… — прочитал обтрепанный паспорт деда энкаведешник.
— Так точно, ваше благородие!
Старший лейтенант широко открыл глаза:
— Из бывших, что ли?
— Почему же из бывших? Из настоящих. Бывшим я буду когда помру.
— Интересный разговор…
— Ты, гражданин старший лейтенант, — выделил голосом слово «гражданин» Кирьян Васильевич, — Сразу запиши, чтобы вопросов на эту тему больше не было. Воевал я за белую армию под началом полковника Дроздовского. В звании унтер-офицера прошагал и великую войну и гражданскую. Потом меня по процессу «Промпартии» осудили — так что я есть самый настоящий враг советской власти. Еще вопросы есть?
Старший лейтенант аж опешил от такого откровения. Но потом взял себя в руки и продолжил:
— И что ж это вы, враг советской власти, вдруг воюете за эту самую власть?
— А я за нее и не воюю.
— За кого тогда?
— За Родину.
