Мы доехали до Пуэрта-де-Толедо, покружили по Байлену и проехали пару раз перед Королевским дворцом и по площади Орьенте. Эльза казалась то ли очень довольной, то ли взволнованной — не могу сказать, какой именно. Жаль, что я не прихватил полбутылки вина. Мы немножко поговорили. Весь остальной путь — чистая фантастика: двое влюбленных совершают экскурсию по столице королевства и спрашивают сами себя, кто же они на самом деле — заклятые враги или союзники.
— Я бы хотела показать тебе дом Гарсиа, — сказала Эльза. — Он потратил большие деньги на всякие краски. В смысле на картины, на художников, — добавила она простодушно.
Понятно, речь идет не о малярах с широкой кистью, а о живописи. В такие моменты я жалел Эльзу. Человеческие чувства захватывали ее на три-четыре секунды, а потом опять возвращалась прекрасная, расчетливая, чувственная или сентиментальная — в зависимости от обстоятельств — Эльза, способная превратить любого мужика в тупую безвольную куклу. И тогда я понимал, что жалеть Эльзу — все равно что сочувствовать царице Савской, которую накануне осмелился укусить комарик. Я не стал говорить, что отлично рассмотрел дом на видео. Зачем?
— Я ненавижу его, Макс, — продолжала она. — Он скорее умрет, чем откажется от меня. Я буду свободна, только когда его не станет. Если мы хотим спастись, его придется убить, ничего не поделаешь. Ты не представляешь, как я его ненавижу.
— Наверное, я тоже ненавижу его, — сказал я, гладя ее руку, не вполне уверенный, что хоть раз в жизни ненавидел кого-либо по-настоящему.
— То, что чувствуешь ты, — просто спичка рядом с огнеметом по сравнению с тем, что чувствую я.
Эльза всегда любила ковыряться в старых ранах.
— На, это тебе.
Она протянула мне пакетик и засияла в предвкушении. Я развернул его одной рукой. Это были часы, красивые, очень простого дизайна. Хотя она выросла отнюдь не в окружении горничных и личных портных, у Эльзы был отличный вкус.
— Я дарю тебе уже вторые, помнишь? Я тебя убью, если ты потеряешь и эти тоже. Теперь тебе не нркно вечно спрашивать, который час
И она застегнула часы на моем запястье.
— Очень красивые, спасибо, — сказал я.
Вот и все, что мы сказали друг другу. Все остальное время в наших головах проносились воспоминания, а за стеклами автомобиля — здания, уличные сценки. И тишина, пока Эльза не включила радио: для вас поет Альберт Хаммонд, «Вини во всем меня».
Один из двух фонарей по бокам от вывески пансиона «Голубка» был разбит, а лампочка выкручена Второй постоянно моргал, как арестант, только что выпущенный из тюремных застенков. Нарисованный на картоне толстый белый голубь был все таким же грязным, только выцвел еще больше. Мы как раз собирались войти в пансион, когда перед нами прошмыгнула черная кошка. Эльза в испуге посмотрела на меня и впилась ногтями в мою руку.
— Пойдем, — я попытался приободрить ее, — не будь суеверной. Помнишь, как я выиграл в лотерею двести тысяч песет?
— Как я могу забыть! — откликнулась она, все еще цепляясь за меня. — Мы прокутили их той же ночью, а я чуть не врезала сумкой какой-то сеньоре, пожиравшей глазами твой зад, когда ты вставал, чтобы принести еще виски.
Я задушил улыбку, уже расцветавшую на лице.
— Между прочим, когда я в тот день выходил из дома, мне перебежал дорогу черный кот.
— Потому ты и не выиграл в два раза больше, — пробормотала она. — Та сеньора была… Лучше промолчу, чтобы не поганить рот такими словами. Нет, скажу: грязная свинья, вот кто она такая!
Эльза никогда не сдерживала своих порывов.
В нескольких метрах от нас на углу стоял негр в вязаной шапочке и торговал уже знакомой мне газетенкой «Ла Фарола».
— Я сейчас, — бросил я Эльзе.
— Комната двести четыре. Наш счастливый номер, — улыбнулась она, стараясь подавить дурные предчувствия из-за черного кота.
Эльза вошла в подъезд, а я направился к продавцу газет.
— Почем?
— Двести.
— Обалдеть! — присвистнул я.
Расплатился без сдачи и вошел в пансион. За стойкой портье сидела незнакомая старуха и пристально, по-совиному рассматривала меня.
— Сюда только что вошла сеньорита, — начал я.
— Номер двести четвертый, — сурово оборвала она.
— Я знаю. — Я показал ей заветную бумажку в пять тысяч песет. — Меня интересует, ночевала ли она здесь прошлой ночью.
— Да.
— Одна?
Старуха кивнула.
— Если бы вы брали деньги за каждое слово, обошлось бы, пожалуй, подороже, чем телеграмма.
Она протянула когтистую лапку, чтобы забрать деньги. Старая ведьма оказалась проворней, чем я ожидал, и ухватила-таки купюру, как раз когда я ее отдергивал. Бумажка разорвалась пополам. У каждого осталось по половинке.
— Верни мне это, — сказал я.
— Попробуй, отними, — выплюнула мумия, отодвигаясь к стене и спрятав руки за спину. — Я закричу. Вот увидишь, закричу.
Мы смотрели друг на друга, не зная, как быть дальше.
— Даю вам две тысячи пятьсот за вашу половину, — предложила сова.
— У меня предложение получше, — сказал я, — ваша жизнь за вашу половину.
