Мысленным посылом включаю внутренний амулет с Разглушкой. Я могу двигаться, но какая-то вялость во всём теле как будто паралич снят не полностью. Запускаю второй амулет с Разглушкой.
Они же Катю уносят! Злость сметает, остатки торможения в организме, и в сторону убегающих врагов летит свето-шумовая граната, чуть обгоняя их. Я изо всех сил бегу за ними. Через две секунды останавливаюсь, приседаю, закрыв глаза, и уткнувшись в колени, ладонями зажимаю уши. Всё равно акустический удар весьма ощутим, но хоть ослепления нет! Вскакиваю, и бегу к святошам на ходу стреляя из пистолета в того, кто несёт Катю. На нём сильный защитный амулет, только двенадцатый выстрел пробивает его защиту, и мозги вылетают из его головы, я уже почти подбежал, переношу прицел на второго. Шесть выстрелов не пробили защиту, но я уже рядом с ним. Роняю пистолет, выхватываю из ножен меч и рублю его со скоростью вентилятора. Святоша почувствовал эти удары, хотя его глаза и не видят меня, и он выставляет мне навстречу руки, видимо желая выпустить в мою сторону какое-то плетение. Но я изменяю траекторию меча, и со всей злостью бью его мечом по рукам. Я планировал нанести болезненный удар по кистям рук, сбить готовое плетение, и сделать невозможным создание плетений в течение некоторого времени из-за болевого шока. Но получилось ещё лучше. Шесть пуль и несколько ударов мечом истощили его защиту, и этот удар мечом прошёл её и срубил обе кисти рук моего противника. У меня возникла мысль побеседовать с ним, и следующий удар я нанёс мечом плашмя по голове этого священника. Он рухнул на землю.
У меня наконец-то заработали вбитые на тренировках привычки: перекат в сторону, дагу во вторую руку, скользящими шагами крутнутся, осматриваясь по сторонам. Свидетели были, но вдалеке, и никто больше не нападал. Крытая повозка стояла неподвижно довольно далеко в стороне, лошади после взрыва свето-шумовой гранаты рванули в сторону, но налетели на какую-то изгородь и там стояли.
Поднял и перезарядил пистолет, подхватил Катю, и, не разматывая тряпку, отнёс её на нашу повозку. Подвёл нашу лошадь ближе, остановил кровотечение у святоши без рук, наложил на него паралич. Подумал, и отрубил ему ещё и одну стопу. Снова остановил кровь, забросил его на нашу повозку. Отрубленные части тела одного монаха и труп другого свалил в кучу и, плетением «Чёрный пепел» превратил их в кучку пепла, в которой поблёскивали четыре перстня. Перстни забрал, пригоршню медных монет собирать не стал. Опасаясь, что зрение у нашей лошади ещё не восстановилось, повёл её в поводу. Через некоторое время со стороны повозки послышалось сопение, и я бросился к Кате. Размотал ткань и извлёк её на свет божий.
– Катя, ты помолчи пока, сейчас до дома доедем, я тебе всё расскажу.
До дома добрались быстро. Я перетащил тело святоши в конюшню и привязал его к стене так, чтобы он не мог шевелить ничем, кроме языка. И тут я вспомнил про костяной кинжал. Из рюкзака я его давно переложил в Сумку путешественника, так что нашёл я его не сразу, кроме того, подобрал кристалл кровавого рубина, который плотно вошёл в навершие рукояти кинжала. Задумался, что вложить в этот кристалл, какое плетение. Вложил «Черный пепел», а потом укрепил кромку лезвия, и сделал её очень острой.
– «Что-то я торможу не по-детски», – я подошёл к святоше и тщательно его обыскал.
Кроме кошеля с двумя десятками золотых монет, на нём было ещё два кинжала, один с ядом на лезвии, и шесть амулетов. Убрав это всё в сторону, точнее в Сумку путешественника. Снял паралич со священнослужителя и приставив к его гортани костяной кинжал стал задавать вопросы. Оказалось, что с кинжалом я очень удачно угадал. Святоша был уверен, что это ритуальный кинжал язычников, что он выпивает душу, и она уже не попадёт к Блестящему. И он начал со мной торговаться. Если я дам слово, что потом убью его обычным оружием, то он мне расскажет всё, что знает.
– Этим тебя убить? – показываю ему отравленный кинжал.
– Не-е-е-ет!
– А что делает этот яд?
Оказалось, что действие этого яда подобно действию мерзкого плетения «Серая гниль». Оказалось, что я это плетение знаю, и могу распознать, когда его кто-то применяет. Но сам я его применять никогда не буду, даже для казни вот таких мерзавцев.
