…Она сидела на каменной насыпи из щебня, которая располагалась вдоль гаражной линии. Видимо кто-то затеял здесь стройку, но дальше доставки балласта дело не продвинулось, и он так и остался лежать небольшой горой посреди дороги. Она сидела на самом верху, упираясь локтями себе в колени. Её кеды иногда соскальзывали, когда камни оживали и норовили скатиться вниз, и ей приходилось подбирать ноги снова. Был сентябрь и ветру уже было с чем играть. Он срывал с деревьев болезненно бледные листья и бросал на пока ещё сухую землю, не давая им покоя, тут же закручивал их в маленькие вихри и выгонял прочь. Все вокруг уже начало увядать, дышало безжизненной сыростью и тенью. И ветер с каждым порывом становился жестче и холоднее. Но здесь на холодных камнях им было тепло и уютно, как пожилым супругам, которые каждый вечер проводят возле разожжённого камина. Их греет жар огня, им комфортно от того, что они прожили вместе долгую и счастливую жизнь и, не смотря на трудности, они все ещё вместе. Им не нужно разговаривать, чтобы знать, кто о чём думает. Молчание их не тяготит, оно успокаивает. Она курила свой черный Кент и, выпустив очередную струю дыма изо рта, посмотрела на него. Он сидел в той же позе, что и она, только немного ниже. Не моргая смотрел куда то вдаль. Он ни разу не обернулся, не попытался заговорить или дотронуться до неё. Она смотрела на его совсем детское лицо, чуть вздернутый нос и румяные щеки. Ей очень хотелось протянуть руку и дотронуться до его светлых отросших волос. Зарыться в них пальцами, поиграть с ними, ещё раз удивиться их мягкости. Но её рука, проделав половину пути, медленно вернулась на место. «Нет, не нужно. Я старше. Он должен понять, что так нельзя».
Она посмотрела вперёд, туда же куда смотрел и он. Впереди была только парковка с выцветшими от времени полосами да заброшенная детская площадка с покосившимися каруселями и поваленной на бок горкой. Она напоминала поверженного коня, раненого в бою.
Затянувшись в последний раз, она бросила окурок себе под ноги.
Она очнулась внезапно, как от удара по лицу. Резко сев боль яркой вспышкой разорвалась в ее голове и разлетелась по всему телу осколками. Она застонала и медленно легла обратно, прикрыв глаза. Всё её тело болело настолько, что она больше не предпринимала попыток встать или даже пошевелится.
– Эй, ты жив? – услышала она сильно ломанный русский. Открыв глаза и повернув голову на звук голоса, она увидела напротив себя двух парней-азиатов, которые смотрели на неё с мрачным беспокойством. Они сидели на старой панцирной кровати. Она поняла, что лежит на такой же. Футболки с растянутым воротом, дешёвое трико и сланцы говорили об их незавидном материальном положении. Студенты или просто работяги из соседней страны, ехавшие сюда в поисках заработка. Окинув взглядом комнату, насколько ей позволяло положение её тела, она увидела высокий потолок в желтых пятнах. Видимо в дождь ему приходиться нелегко. Стены покрашены в больнично-холодный зелёный оттенок, четыре кровати-односпалки по две в ряд у каждой стены. Общага. Пахло дешевыми сигаретами, луком, какими-то специями и по́том. В углу комнаты один на другом стояли потёртые баулы, из которых торчало разноцветное тряпьё. Между двух кроватей стоял деревянный стол с облезшими ножками. На нём стояли две миски и чёрный от копоти маленький чайник.
– Где я? Что произошло? – даже шепот доставлял ей боль.
– Там был большой огонь. Мы нести тебя сюда. – Все тот же мрачный тон и странный акцент.
Рот был сухим, она мечтала о глотке воды хоть какого качества. Голова трещала, и она положила свою вечно холодную руку себе на лоб. Она часто так лечила головную боль сама себе. «Нужно идти» – подумала она и с трудом начала подниматься. Встав, её качнуло, и она схватилась за металлическую спинку кровати, едва не упав. Её «спасители» даже не пошевелились. Просто смотрели на неё немым укором. Проделав свой долгий путь до двери, она вдруг остановилась и спустя несколько секунд обернулась к ним.
– Со мной был парень. Где он? – взволнованно спросила она.
Они переглянулись и сказали что-то друг другу на своем ей незнакомом языке. У неё заныл желудок.
– Его нет больше. Гореть. Ты курил и ты вина.
Ее качнуло снова, и она прижалась к дверному косяку, заляпанному чёрными пальцами. Не моргая, смотрела в раскосые глаза парня, что сидел справа. В них было только осуждение.