— Твоя очередь продолжать рассказ, Владислав. — голос «шефа» был строг и совсем недружелюбен.
Мизгирёв неторопливо развернулся, посмотрел на присутствующих безразличным взглядом и направился к стулу, по пути попросил:
— Не торопи, Владимир Львович, не каждый день от меня отказываются. Не думал, что Владик когда ни будь скажет «
Ольга подняла руку, давая понять, что у неё есть вопрос, Корячок молча кивнул:
— Тогда почему вы не отказались от помощи Степана Степановича Островского? Он не имел к Игнату никакого отношения, но исправно платил все восемнадцать лет.
Мизгирёв задумчиво посмотрел на Ольгу, потом едва заметно усмехнулся:
— Вы, девушка с вашим мужем всё пытаетесь меня носом в дерьмо ткнуть. Должен сказать преуспели, преуспели… Считаете, Мария должна была гордо жить на свою нищенскую учительскую зарплату? Как тогда я смог бы им помогать? Соглядатаи на лавочках всегда лучше нас считают. А вопросы, а пересуды, а репутация?
— Вот! — поднял указательный палец Роман Васенко, — Репутация? Она в этом деле главное, она везде бежит впереди. Даже впереди паровоза и давит людей шибче его железного…
Корячок сделал успокаивающий жест рукой и, капитан понял, что реплика его была преждевременной:
— Давайте, господа офицеры, Вячеслав Иванович, эмоции пока оставим при себе, сейчас только по существу. Продолжайте господин Мизгирёв…
Вечеслав Иванович неожиданно отложил трубку в сторону, извлёк из кармана пачку сигарет, вынул одну, прикурил от изящной инкрустированной зелёными камнями зажигалки:
— Славка пришёл накануне отъезда вечером, выложил то, что вы называете уликами. Потребовал сей секунд, при нём, задать Петру вопрос о причинах его поступка. Я попытался привести разумные доводы, но он со своей дерьмовой монашеской философией не соглашался. Я не понимал зачем через столько лет бередить рану? Что это даст? Славка твердил, что зря тогда семнадцать лет назад послушал меня. Что ещё есть время спасти душу Петра. Пригрозил, сделать это сам. Я боялся в этом случае он Петьку не пожалеет. Мы пошли к сыну в кабинет. Тот работал, писал какие-то бумаги. Я, дурак, без предисловий выложил прямо перед ним на стол шприц и пузырёк. Он сразу всё узнал, как-то сгорбился, заплакал, обхватил голову руками, начал говорить захлёбываясь словами, совершенно невнятно: «Я не хотел! Хотел только покрасить! Она сказала, что там краска!». Бросился к Владику, встал перед ним на колени, кричал: «Славка прости, не хотел убивать твоего брата!» На что, тот ответил: «И твоего тоже!». Пётр отшатнулся от него, как от чумного. Посмотрел на меня. А что я мог сказать? И тогда я увидел сына таким каким не представлял никогда. Он озверел. Начал бить, крушить всё подряд, кричал в лицо, брызгая слюной, будто он понял теперь почему мать плакала по ночам, когда я уходил на рыбалку. Якобы рыбалку! Когда он занёс над моей головой стул Владик каким-то едва уловимым движением отправил его в нокаут. Чуть позже мы смогли поговорить. Он не оправдывался, сказал, что имел иные намерения. Хотел помочь Соне испортить Игнату праздник. Она очень страдала. Софья сказала Петьке, что в шприце красящая жидкость, которая должна превратить белоснежный свадебный купол парашюта в тряпку с кровяными подтёками. Только это, только это! Он повёлся… она имела на него необыкновенное влияние, больше чем мать, больше чем я, больше чем все.
Полковник Корячок подался вперёд и пристально посмотрел на Владислава Ивановича:
— Но потом, когда всё произошло…
Мизгирёв резким движением корпуса развернулся к полковнику и, надрывая связки, рявкнул:
— Что потом, Вова?! Что потом? Это мой сын! Что бы ты сделал на моём месте? Ты же понимаешь, что он попал, как курица в ощип! Вы все здесь… — усиливая голосовой напор орал Мизгирёв.
Стукнув обеими ладонями по столешнице, со своего стула порывисто в полный рост, встала Ольга, крик Мизгирёва захлебнулся. В кабинете наступила тишина.
— Владимир Львович, — обратилась она после недолгой паузы к Корячку, — разрешите удалиться. Думаю, вы обойдётесь без меня. Да и собственные дела ждут.
— Конечно, Ольга Анатольевна, идите, спасибо за всё, — с явным сожаление откликнулся полковник.
Когда дверь кабинета за Ольгой закрылась, майор Исайчев, играя на скулах желваками, спросил Мизгирёва:
— Где «Дело о гибели Игната Островского»?
Мизгирёв с ответом не спешил, смотрел на майора насмешливо и выжидающе.
— Вопрос непонятен, повторить? — спросил Михаил.
Лицо Мизгирёва вмиг приобрело выражение озабоченности и готовности оказать любую помощь.
— «Дело»? Так, я его сжёг… — и юродиво склонив голову на бочок, заявил, — Вот такая история: есть тело, но нет дела… смешно…
— Да уж обхохочешься… — вставил реплику Роман Васенко.