— Пантелей, держи себя в руках, — попросил я. — Неужели ты не понимаешь — ему это нравится.
— Простите, Георгий Олегович. Больше не буду. Давайте продолжим допрос.
Как мы ни крутили с Пантелеем, удалось выбить из Семёнова только признания по делам Кондрюховых и Баснецова. И то, он старательно отводил вину от себя, сваливая убийства на подельника.
С его же слов выходило, что большинство убийств совершил Кислицын. Это он резал и рубил женщин и детей.
— А ведь ты врёшь, — покачал я головой, глядя ему в глаза. — Эти смерти — твоих рук дело.
Он нагло вскинулся.
— А ты сначала докажи, начальник. Пока что тут моё слово против твоего.
— Учитывая, что ты пытался убрать Кислицыных, моему слову на суде поверят, — твёрдо сказал я.
— Ну вот дождёмся суда и посмотрим. А пока буду стоять на своём, — объявил он.
Так и не добившись показаний, я отправил Семёнова в арестантскую камеру. Ничего, покантуется там денёк-другой, дальше будет видно. Даже сейчас у меня вполне хватало материала под расстрельную статью.
Кроме того, появилась надежда получить признания от Кислицыной. Врачи заверили, что жизнь её вне опасности. Пусть роль женщины в шайке не до конца понятна (я всё сильнее утверждался в мысли, что она служила наводчицей да помогала сбывать кое-какую мелочёвку), однако брат наверняка делился с ней какими-нибудь деталями, да и на Семёнова, после того как он пытался её зарезать, у Кислицыной однозначно прорезался такой зуб, которым запросто перекусить можно.
Так что я ожидал скорого пополнения в показаниях.
Тем более я очень сомневался, что Семёнов выдал нам всю шайку. Юхтин ведь стрелял тогда и явно в кого-то попал. У Кислицына не нашли огнестрельной раны, а из Семёнова врач достал одну пулю, ту что в него засадил я при задержании.
Значит, есть кто-то четвёртый, но кто?
— Товарищ Быстров, я даже не представляю, как вы выдерживаете такое! — в сердцах воскликнул Леонов, после того как конвойный отвёл арестованного. — У меня не то что кулаки, всё тело чесалось! Так бы и двинул этому гаду!
— Двинуть всегда успеется, — вздохнул я. — А нам надо работать, много работать, Пантелей. Семёнов признаётся только в том, что мы можем ему предъявить. Но он явно скрывает не только свои «подвиги».
— Вы тоже считаете, что в банде было больше участников? — догадался Леонов.
— Именно, — кивнул я. — Спрашивается, почему? У сволочей вроде него нет ничего святого. Так что молчит он не ради принципа. Я вообще сомневаюсь, что у него есть хоть какие-то принципы! Вспомни, как легко он пошёл на убийство подельников. Нет, Пантелей, если Семёнов что-то делает, значит, ему это нужно.
На следующий день состоялись похороны Юхтина. Очень тяжело терять своих подчинённых. На сердце остаётся рана, которая не зарубцуется годами.
Всегда винишь себя в том, что чего-то не досмотрел, не договорил, недостаточно проинструктировал. И эта вина остаётся с тобой на всю жизнь.
С самого утра лил дождь.
На похороны пришли все наши. Мне было больно смотреть на родителей Юхтина, потерявших единственного сына. Хотелось что-то сказать им, но я не находил слов, способных уменьшить их горе.
Юхтин лежал в гробу как живой. Казалось, это просто дурацкая шутка, розыгрыш. Сейчас он очнётся, откроет глаза, заговорит с нами.
Но этого не происходило и не могло произойти.
Сердце кольнуло. Господи, как мне это знакомо до дурноты. Я снова подумал о Дашке, моей дочери. Каково было ей, после того как меня не стало рядом?
Она, конечно, сильная. Она выдержит. Но это служило слабым утешением.
Я очнулся.
Тем временем верёвки опустили гроб на еловый лапник, сложенный на дне могилы.
Люди подходили к краю и бросали вниз комки слипшейся грязи.
Небольшой армейский оркестр заиграл «Интернационал». Тут принято хоронить бойцов — а Юхтин сражался как настоящий боец — под звуки этой музыки.
Сейчас она звучала как-то особенно торжественно.
Мы хотели поставить пирамидку со звёздочкой — удалось даже раздобыть совсем свежую карточку Юхтина, по моему приказу он недавно сфотографировался для удостоверения. Однако родители настояли на деревянном кресте.
К ним прислушались, никто не стал спорить — даже принимавший участие в похоронах товарищ Малышев из горкома, пусть ему явно пришлась не по душе воля родителей.
Милиционеры достали оружие из кобур, грянул нестройный залп. Мы попрощались с нашим товарищем раз и навсегда. И уходили с кладбища с горьким осознанием этого факта.
Похороны происходили в первой половине дня, потом были назначены поминки в тёплой избе Юхтиных.
Но я не успел на них побывать.
Примчался взбудораженный вестовой из отделения. Хватило одно взгляда, чтобы по его виду понять — произошло нечто ужасно неприятное.
— Товарищ Быстров, — он запыхался, ему с трудом удавалось говорить, — у нас происшествие.
— Что случилось? — похолодев, спросил я.
— Арестованный Семёнов сбежал.
Я не приехал, а прилетел на разбор «полётов». Внутри всё кипело и клокотало. Я был просто вне себя от злости и явственно представлял, как откручу башку виновнику.
