Высший смысл, суть любви, в том, что любовь — это своеобразная новая, следующая ступень взаимопонимания и восприятия между людьми и окружающим миром — более совершенная, основанная на погружении и слиянии с объектами Вселенной…
Я осторожно вел свой «форд-мустанг» по пустынной проселочной дороге. Тихонько наигрывало радио на музыкальной волне… В открытое окно дул сырой, но теплый ветер. В степях начиналась весна!
«ВЫ ПОКИДАЕТЕ СЕРПЕНТ-ТАУН — СЧАСТЛИВОГО ПУТИ!» — так гласил выцветший, запыленный плакат с пожухлыми трафаретными буквами.
Ари положила мне голову на плечо. Она слушала радио и улыбалась чему-то своему, глядя в ветровое стекло машины…
Мы едем Домой! А где Дом? Дом — он везде…
Я парил над огромным разноцветным полотном — вокруг меня в бесконечном мраке сияли разноцветные переплетения причин и следствий, растянутые во времени, переплетенные в пространстве, словно тысячи, десятки тысяч взлетно-посадочных дорожек… Это вызывало в памяти ночной город с освещенными улицами, домами и проспектами… Всей картины охватить своим взглядом я не мог — она растворялась в темноте кажущегося горизонта… Звуки торжественно и немного хаотично вторили разным цветам, сияющим во мгле… Я созерцал само Время… Иногда разглядывал тоненькую полосочку, где можно было рассмотреть нас с Ириной: вот мы встречаемся, вот едем по пустыне… Вот она бросается под танк… Я лезу на Гору… Вот мы вместе катаемся на лодке — и я держу на коленях девочку с платиновыми волосами, голубыми глазами и веснушками на курносом личике… Я словно бы читал биографический роман, вернее, смотрел кино, в котором мог оказаться действующим лицом в любую секунду… Но отвлекаться было некогда — все потом: безмятежность часто нарушалась маленькими обрывами линий — их энергопотоки прерывались, и линия начинала тревожно пульсировать на определенной частоте. Тогда я подплывал ближе… разглядывал, связывал, соединял и летел дальше, оставляя за собой красно-фиолетовый шлейф…
— Ари! — тихонько позвал я. — Ари, ты здесь?
— Нет, но скоро буду, — отвечал ее тихий, будто лишенный интонаций голос, который все же имел какую-то внутреннюю эмоциональную нагрузку, словно передача велась на параллельной частоте… И я купался в лучах этих частот… И продолжал свою работу — я знал: она никогда не кончится…
Так что конца у нашей истории нет… А если задуматься, то и начала-то особо нет тоже…
Горы металлического мусора вздымались настолько высоко, что иногда скрывали за собой не только горизонт, но даже видневшиеся вдали небоскребы города. Железные остовы старых кораблей, полуразобранные орбитальные боты, фрагменты пустотных станций — громоздились друг на друга в полном беспорядке. Старые, разбитые, с многочисленными следами деформации и откровенных пробоин — они оставляли после себя довольно гнетущее впечатление.
Кладбище. Вот что это такое. Кладбище старых кораблей и другой космической техники.
Внезапная мысль, пришедшая в голову молодому новобранцу, поразила его до глубины души. Он никогда не думал, что будет служить на кладбище.
Темный полицейский «Бустер» катился неторопливо по низкоколейной дороге, то и дело петляющей из стороны в сторону, позволяя сидящим внутри сполна насладиться наружным пейзажем. Пыль стелилась низко, не долетая до высоко посаженной кабины, а толстые бронированные стекла шестиколесного броневика по степени прозрачности нисколько не отличались от обычных и не препятствовали такому времяпрепровождению, несмотря на наличие внутри сразу четырех мониторов наружного наблюдения.
