«Ломается! — подумал он. — А как вспомнишь, что мы…» Впрочем, она, очевидно, не ждала его, и он выслушал отказ спокойно. Тем не менее он решил не ходить к ней на следующий день. «Чертовы бабы!.. нет в них ни капли прямоты!» — сказал он себе.
Последуем за ходом мыслей мистера Хенчарда, как если бы это была путеводная нить, и, заглянув в «Высокий дом», узнаем, что там происходило в тот вечер.
Когда Элизабет-Джейн приехала, какая-то пожилая женщина равнодушным тоном предложила проводить ее наверх и там помочь ей раздеться. Девушка горячо запротестовала, говоря, что ни за что на свете не станет доставлять столько беспокойства, и тут же в коридоре сняла шляпу и плащ. Затем ее подвели к ближайшей двери на площадке и предоставили самой найти дорогу.
Комната за этой дверью была красиво обставлена и служила будуаром или небольшой гостиной, а на диване с двумя валиками полулежала темноволосая, большеглазая хорошенькая женщина, несомненно француженка по отцу или матери. Она, по-видимому, была на несколько лет старше Элизабет, и в глазах у нее поблескивали искорки. Перед диваном стоял столик, и на нем были рассыпаны карты рубашками вниз.
Молодая женщина лежала в такой непринужденной позе, что, заслышав, как открывается дверь, подскочила, точно пружина.
Узнав Элизабет и успокоившись, она пошла ей навстречу быстрыми, словно порхающими шагами; если бы не ее природная грациозность, эта порывистая походка казалась бы развинченной.
— Что так поздно? — спросила она, взяв руки Элизабет-Джейн в свои.
— Мне пришлось уложить столько мелочей…
— Вы, наверное, устали до смерти. Давайте-ка я вас развлеку любопытными фокусами, которым научилась, чтобы убивать время. Садитесь вот тут и сидите смирно.
Она подвинула к себе столик, собрала карты и принялась быстро раскладывать их, предложив Элизабет запомнить несколько карт.
— Ну, запомнили? — спросила она, бросив на стол последнюю карту.
— Нет, — запинаясь, пролепетала Элизабет, которая была погружена в свои мысли и только сейчас очнулась. — Не успела — я думала о вас… и о себе… и о том, как странно, что я здесь.
Мисс Темплмэн с интересом посмотрела на Элизабет-Джейн и положила на стол карты.
— Бог с ними! — сказала она. — Я прилягу, а вы садитесь около меня, и давайте болтать.
Элизабет молча, но с видимым удовольствием села у изголовья дивана. Заметно было, что она моложе хозяйки, но ведет себя и смотрит на жизнь более благоразумно. Мисс Темплмэн расположилась на диване в прежней непринужденной позе, закинув руку за голову, как женская фигура на известной картине Тициана, и заговорила, не глядя на Элизабет-Джейн.
— Я должна сказать вам кое-что, — проговорила она. — Интересно, приходило вам это в голову или нет. Ведь я лишь совсем недавно стала хозяйкой большого дома и владелицей целого состояния.
— Вот как? Совсем недавно? — пробормотала Элизабет-Джейн, и ее лицо немного вытянулось.
— Девочкой я жила с отцом в городах, где стояли воинские части, жила и в других местах; вот почему я такая непостоянная и какая-то неприкаянная. Он был армейским офицером. Мне не следовало бы говорить об этом, но я решила, что лучше вам знать правду.
— Да, конечно.
Элизабет-Джейн задумчиво обвела глазами комнату — маленькое прямоугольное фортепьяно с медными инкрустациями, портьеры на окнах, лампа, красные и черные короли и дамы на карточном столике — и наконец устремила взгляд на запрокинутую голову Люсетты Темплмэн; ее большие блестящие глаза казались очень странными смотревшей на них сверху Элизабет-Джейн.
Мысль о самообразовании всегда преследовала Элизабет-Джейн с почти болезненной навязчивостью.
— Вы, наверное, свободно говорите по-французски и по-итальянски, — сказала она. — А я пока не пошла дальше самой элементарной латыни.
— Ну, если хотите знать, на острове, где я родилась, умение говорить по-французски невысоко ценится, пожалуй, даже совсем не ценится.
— А как называется остров, где вы родились?
Мисс Темплмэн ответила не очень охотно:
— Джерси. Там на одной стороне улицы говорят по-французски, на другой — по-английски, а посередине — на каком-то смешанном языке. Впрочем, я там давно не была. Мои родители — уроженцы Бата, но предки наши на Джерси принадлежали к самому лучшему обществу, не хуже любого в Англии. Это были Ле Сюеры — древний род, который в свое время совершил немало славных дел. Я вернулась на Джерси и жила там после смерти отца. Но я не дорожу прошлым, и сама я — настоящая англичанка по своим вкусам и убеждениям.
Болтливость Люсетты на минуту взяла верх над ее сдержанностью. В Кэстербридж она приехала, назвавшись уроженкой Бата, и, по понятным причинам, желала, чтобы Джерси навсегда выпал из ее жизни. Но с Элизабет ей захотелось поговорить по душам, и сознательно принятое ею решение не было выполнено.
