В начале XII века аббат Бернард Клервоский вдохнул новую жизнь в слова св. Августина: «Мера любви любовь без меры», — что означает: любовь не признает рамок и градаций, ее не может быть слишком много или недостаточно. И напрасно пытаются поставить любви границы, приравнивая ее безмерность к долготерпению или способности прощать. Да, они свойственны любви, но этого для нее мало, ведь любовь бесконечна, вечна и всемогуща, ибо «Бог есть любовь» (Первое послание апостола Иоанна, 4,8).
«Любовь не нуждается ни в каком основании вне себя самой, и даже не требует плодов. Ее целью является любить, поскольку она любит, она любит для того, чтобы любить».
«Дороги Богу и Его святым молитвы всех верных, а особенно — когда влюбленные молят за своих возлюбленных».
«Любовь всегда позволена и никогда не запретна — таков предмет моих рассуждений, и я буду придерживаться его постоянно и упорно с тем, чтобы я мог с радостью почтить Любовь всякий раз, когда представляется такая возможность».
«Итак, вот четыре ступени пламенной Любви: на первой — Любовь невыносима; на второй — неотступна; на третьей — исключительна; на четвертой — неутолима».
Во всех церквях отошла вечерня, на славный город Болонью опускались сумерки, и становилось прохладно. Осенний ветер заставлял кутаться в плащи припозднившихся прохожих. Солнце садилось в разалевшиеся облака, предвещая, что и завтрашний день будет ветреным.
Джованни Солерио сидел у западного окна бельевой комнаты под самой крышей дома дядюшки, старшего брата матери, преуспевающего купца и влиятельного гражданина города Болоньи. На коленях Джованни лежал увесистый том: Джованни поднялся сюда, чтобы как можно дольше заниматься, не зажигая лучину. Читать при свете небесном куда удобнее, да и экономнее тоже. Но стало уже слишком темно для чтения, и Джованни просто сидел, задумавшись над открытой книгой. Окошко выходило на пустынный проулок; ничего не было здесь, кроме глухих оград соседних купеческих особняков. Джованни смотрел на крыши, верхушки соборов и бескрайнее небо — воздушный океан ерошил его коротко стриженые волосы. Джованни озяб, но не хотел спускаться вниз до тех пор, пока все не лягут. Потом он бы тихонечко пробрался к себе, даже не стал бы будить утомившегося слугу. Джованни было тоскливо и никого не хотелось видеть.
Более полугода прошло с тех пор, как он имел неосторожность написать дерзостное письмо младшему брату матери, архидьякону миланского кафедрального собора. Дерзостное, потому что в нем Джованни посмел высказать свои желания. Он написал, что хотел бы уехать из Болоньи в Париж, что не лежит у него душа к каноническому праву и он был бы счастлив посвятить свою жизнь теологии, а в Париже, как он слышал, хорошая теологическая школа, и он даже взял на себя труд выучиться северофранцузскому. Ответа не было, и Джованни тихо страдал, не решаясь уйти в Париж без спросу.
Вдруг на лестнице загрохотали чьи-то шаги. Джованни удивился, кому могло прийти в голову лезть наверх в такое время. В дверях бельевой появился его запыхавшийся слуга:
— Сеньорино Джованни, вот вы где, а уж как я вас обыскался! Его Преподобие сеньор архидьякон пожаловали!
Джованни вскочил, книга чуть не упала, он едва успел подхватить тяжелый том, слуга пришел ему на помощь:
— Вы уж поторопитесь, ради Пресвятой Девы, а то Его Преподобие вас требует…
Джованни оставил книгу слуге и бросился вниз.
— Он в хозяйской конторе! — крикнул ему вслед слуга. Джованни едва успел подумать, что он и так прекрасно знает, где может быть его дядя, добежал до притворенных дверей конторы, остановился перевести дух и попытался пригладить волосы. Его сердце бешено стучало: «Прочь страхи, прочь сомнения, злые мысли прочь! Помоги мне Бог!» — сказал он себе и открыл дверь.
Дядя был один в большой полутемной комнате, сидел в кресле у пустого камина, потягивая вино. Он обернулся, заслышав шаги в коридоре, и переступив порог, Джованни сразу наткнулся на архидьяконский пристальный взгляд:
— Слава Иисусу Христу! — произнес дядя на латыни.
— Во веки веков! Аминь, — ответил Джованни, голос его заметно дрожал.
Дядя сделал ему знак подойти, Джованни повиновался, поцеловал протянутую ему руку.
— Не вздумай меня спрашивать про мое здоровье и прочую чепуху, которая тебя вовсе не интересует, — строго сказал дядя все так же на латыни, благородном языке ученых людей.
Джованни замер в почтительной позе, опустив голову, словно его обвиняли в чем-то.
