– Хочешь ли, Сократ, чтоб я преподал тебе то знание, в рассуждении которого вы так давно недоумеваете, или доказал, что ты уже имеешь его?
– О, счастливец! – воскликнул я. – Неужели оно у тебя?
– Конечно, – отвечал он.
– Так покажи мне его и докажи, ради Зевса, что оно есть и у меня; ведь это легче, чем учиться такому старику, как я.
– Изволь. Отвечай мне: знаешь ли ты что-нибудь?
– Да, многое, – отвечал я, – только все мелочи.
– Достаточно, – сказал он. – Почитаешь ли ты возможным, чтобы того самого сущего которое есть, не было?
– Нет, клянусь Зевсом, не почитаю.
– Но не сказал ли ты, что кое-что знаешь?
– Сказал.
– Итак, ты знаток, когда знаешь?
– Конечно, знаток того именно, что знаю.
– Все равно. Разве не необходимо, что знаток знает все?
– Нет, ради Зевса, ведь я многого не знаю.
– А если чего-нибудь не знаешь, то и незнаток?
– Незнаток того именно, чего не знаю, друг мой, – сказал я.
– Поэтому, – продолжал он, – ты не меньше незнаток? Между тем сам же сейчас говорил, что знаток. Стало быть, ты то, что есть, и вместе не то, что есть.
– Положим, Эвтидем, – сказал я, – ты таки, по пословице, прекрасно трещишь (καλά δὴ παταγέις)[160. Но как же мне попасть на то знание, которого мы искали? Выходит, что так как нельзя, чтобы одно и то же было и не было, то, если я знаю одно, знаю и все, ибо невозможно быть вместе знатоком и незнатоком. А когда я знаю все, тогда обладаю и тем знанием, которого мы искали. Не это ли твоя мысль, мудрое твое открытие?
– Ты уже и сам себя опровергаешь, Сократ, – сказал он.
– Как, Эвтидем, – возразил я, – а тебе не то же приключилось? Я не досадую, что разделяю равную участь с тобой и Дионисиодором, этой любезной головой. Скажи, не правда ли, что оба вы одно сущее знаете, а другого не знаете?
– Совсем нет, Сократ, – отвечал Дионисиодор.
– Что вы говорите? – сказал я. – Разве вы ничего не знаете?
– Конечно161.
– А когда нечто знаете, то знаете и все?
– Все, – отвечал он, – так же, как и ты, зная одно, знаешь все.
– О, Зевс! – сказал я. – Какие дивные слова, и сколько открывается в них доброго! А прочие люди знают все или ничего?
– О, прочие-то люди, – примолвил он, – одно знают, а другого не знают; они вместе знатоки и незнатоки162.
– Но как же это? – спросил я.
– Так, Сократ, – отвечал он, – что все знают все, если знают одно.
– О, ради богов, Дионисиодор! – вскричал я. – Теперь ясно, что вы говорите не шутя; насилу я вызвал вас к серьезной беседе. Итак, вы в самом деле все умеете? И плотничать, и кожевничать?
– Конечно.
– И чинить башмаки?
– Да, сударь, и подшивать подметки163.
– Умеете также сосчитать, сколько звезд и песку?
– Без сомнения, – отвечал он. – А ты думал, что мы не подтвердим этого?
Тут Ктизипп прервал наш разговор и сказал:
– Представьте же, ради Зевса, Дионисиодор, какое-нибудь доказательство, из которого бы видно было, что вы говорите правду.
– Что я представлю тебе? – отвечал он.
– Знаешь ли ты, сколько зубов у Эвтидема? И знает ли Эвтидем, сколько их у тебя?
– А разве тебе не довольно было слышать, что мы все знаем?
– Отнюдь не довольно, – отвечал он. – Скажите нам еще это одно, и тем докажите, что говорите правду. Когда вы скажете, сколько у каждого из вас зубов, и когда, сосчитав их, мы увидим, что число их действительно таково, тогда поверим вам и во всем другом.
Подумав, что Ктизипп смеется над ними, они не захотели говорить и на каждый вопрос его отвечали только, что все знают; ибо, кажется, ничего уже не оставалось, о чем бы Ктизипп весьма откровенно не спрашивал их, даже о вещах самых постыдных; а они, как дикие кабаны на удар, смело и дружно шли на вопросы, повторяя, что все знают. Наконец и я, Критон, побуждаемый неверием, спросил Эвтидема, не умеет ли Дионисиодор и плясать?
– Конечно умеет, – отвечал он.
– Но уж верно не пляшет на голове по ножам и, будучи в таких летах, не вертится на колесе?164 Верно, его мудрость не простирается столь далеко?
– Для него нет ничего невозможного, – сказал он.
– Однако ж теперь ли только вы все знаете или и всегда знали? – спросил я.
