– Я брат Эвтидема? – быстро подхватил Дионисиодор.
– Подожди, любезный, – сказал я, – пока Эвтидем не научит меня, каким образом я знаю, что люди добрые бывают несправедливы, и не позавидуй моей науке.
– Бежишь, Сократ, – сказал Дионисиодор, – отвечать не хочешь.
– Естественно, потому что я слабее вас и по одиночке – как же не бежать от двоих-то? Мне далеко до Геракла, но и он не мог сражаться в то же время и против гидры, этой софистки, у которой, по причине ее мудрости, вместо одной отсеченной словесной головы рождались многие, и против рака, другого софиста, по-видимому, только что вышедшего из моря. Когда этот последний досаждал ему своими словами и кусал его слева, Геракл позвал на помощь племянника своего, Иолея, который действительно помог ему169. Если бы и ко мне пришел сюда Иолей, мой Патрокл170; то поступил бы еще не так.
– Полно тебе петь-то, – сказал Дионисиодор, – отвечай-ка: Иолей более ли был племянником Геракла, чем твоим?
– Ты, Дионисиодор, насильно заставляешь меня отвечать тебе потому, что непрестанно спрашиваешь, сколько могу замечать, от зависти, чтобы помешать Эвтидему преподать мне ту мудрую вещь.
– Отвечай же, – сказал он.
– Отвечаю, что Иолей был племянником Геракла, а моим, как мне кажется, отнюдь не был, потому что отец его не Патрокл, брат мой, а Ификл, брат Геракла, сходный с ним по имени171.
– Но Патрокл, – сказал он, – твой ли?
– Конечно, мы с ним от одной матери, хотя и не от одного отца.
– Следовательно, он и брат тебе, и не брат?
– Ты слышал, друг мой, что мы только не от одного отца: его отец был Хередем, а мой Софрониск.
– Итак, отец был Софрониск и Хередем? – спросил он.
– Да, – отвечал я, – один мой, другой его.
– Но Хередем не был ли другой в рассуждении отца?
– Да, в рассуждении моего отца, – сказал я.
– Однако ж, быв другим в рассуждении отца, он был отец? Впрочем, может быть, ты сам то же, что камень?172
– Боюсь, – сказал я, – как бы у тебя в самом деле не сделаться камнем, что, однако ж, мне не нравится.
– А разве ты другой в рассуждении камня?
– Конечно другой.
– Но если ты другой в рассуждении камня, то ты не камень? И если другой в рассуждении золота, то ты не золото?
– Правда.
– А потому, если Хередем другой в рассуждении отца, то он не отец.
– Должно быть, не отец, – отвечал я.
– Когда же Хередем – отец, – перехватил Эвтидем, – так Софрониск, как другой в рассуждении отца, уже не отец, и потому у тебя, Сократ, нет отца173.
Тут вмешался в разговор Ктизипп и сказал:
– Но разве не одинаковое заключение и о вашем отце? Не правда ли, что он другой в рассуждении моего отца?
– Далеко до этого174, – отвечал Эвтидем.
– Как?! По вашему мнению, он тот же?
– Конечно тот же, – сказал он.
– Ну, мне не хотелось бы. Однако ж, Эвтидем, мой отец есть ли только мой, или и других людей?
– И других, – отвечал он. – Да разве ты думаешь, что один и тот же отец не есть отец?
– Я действительно так думал, – сказал Ктизипп.
– Что? По-твоему, золото не есть золото? Человек не есть человек? – спросил Эвтидем.
– Не то, Эвтидем, – сказал Ктизипп, – ты, по пословице, не вяжешь нитки с ниткой175 ты говоришь что-то странное, будто твой отец есть отец и других.
– Однако ж так.
– Но только ли других людей, – спросил Ктизипп, – или также и лошадей, и всех прочих животных?
– Всех, – отвечал он.
– И мать равным образом есть мать всех?
– Да, и мать.
– Поэтому твоя мать есть вместе мать морских змей?
– И твоя также, – сказал он.
– Следовательно, ты брат пескарей, щенят и поросят?
– И ты также, – отвечал он.
– А сверх того, твой отец собака?
– И твой также.
– Ты сам тотчас согласишься в этом, Ктизипп, – подхватил Дионисиодор, – только отвечай мне. Скажи-ка, есть ли у тебя собака?
– И очень злая, – отвечал Ктизипп.
– А есть ли у нее щенята?
– Да, тоже злые.
– И их отец, конечно, собака же?
– Я даже видел, как он занимался с самкой.
– Что ж, ведь эта собака твоя?
– Конечно.
– Значит, этот отец – твой; следовательно, твой отец собака и ты брат щенят.
Потом Дионисиодор, чтобы не дать Ктизиппу времени говорить, вдруг перехватил речь и сказал:
– Отвечай-ка еще немного: ты бьешь эту собаку?
Ктизипп засмеялся и отвечал:
– Жаль, право, что не могу побить тебя.
– Так бьешь ли ты своего отца?
– Гораздо справедливее было бы поколотить вашего за то, что он произвел на свет таких мудрых детей. Не правда ли, Эвтидем, – продолжал Ктизипп, – что ваш отец, который вместе и отец щенят, получил много доброго от вашей мудрости?
– Но ведь ни ему, ни тебе, Ктизипп, нет надобности во многом добре.
– Как? И ты также, Эвтидем, не имеешь в нем нужды? – спросил Ктизипп.
– Да, и никто из людей. Скажи мне, Ктизипп, добро ли, по твоему мнению, больному принимать лекарство, когда он имеет в нем нужду, или не добро? Равным образом, когда человек идет на войну, лучше ли ему вооружиться или быть невооруженным?
– Я говорю утвердительно, хотя наперед знаю, что ты выведешь отсюда какое-нибудь удивительное заключение.
