Сокр. Стало быть, не по закону только постыднее наносить, чем принимать обиду, и справедливо иметь поровну – этого требует и природа. Так ты пред этим говорил, вероятно, неправду и напрасно осуждал меня на том основании, будто закон и природа взаимно противны и будто бы, зная это, я злоупотребляю словами, то есть когда кто говорит по природе – навожу на закон, а как скоро рассуждают по закону – обращаюсь к природе.
Калл. Этот человек не перестанет пустословить! Скажи мне, Сократ, не стыдно ли тебе быть таким – ловить слова и, если кто ошибся в выражении, считать это находкою? Можешь ли ты полагать, что высшими я называю кого-нибудь, кроме лучших? Не говорил ли я давно, что лучшее и высшее, по моему мнению, – одно и то же? Как тебе думать, будто законоположением я сочту даже слова грязной толпы рабов и кое-каких людей, не имеющих в себе ничего, кроме, может быть, телесной силы?
Сокр. Положим, мудрейший Калликл. Так это твоя мысль?
Калл. Без сомнения.
Сокр. Я и сам давно уже догадываюсь, счастливец, что под именем высшего ты разумеешь что-нибудь этакое, и своими вопросами добиваюсь только ясного о том понятия. Уж тебе ли, конечно, признать лучшими двух, чем одного, и рабов своих – лучшими, чем ты, поколику они сильнее тебя! Так скажи опять сначала, что разумеешь ты под словом «лучше», если не разумеешь сильнейших? Да преподай мне это спокойнее, чудный человек, чтобы я не ушел от тебя.
Калл. Шутишь, Сократ.
Сокр. Нет, Калликл, клянусь Зифом, именем которого ты сейчас долго шутил надо мной. Скажи-ка, пожалуйста, кого называешь ты лучшими?
Калл. Я – превосходнейших.
Сокр. Видишь ли? Сам только перебираешь имена, ничего не объясняя. Не бойся, не скажешь, что лучшими и высшими называешь либо умнейших, либо кого другого?
Калл. Но клянусь Зевсом, что этих-то именно я и разумею.
Сокр. Следовательно, иногда один умный, по твоему мнению, выше тысячи неразумных, и первый должен быть начальником, а последние – подчиненными; начальнику же следует преобладать пред подчиненными. Это-то, кажется, хочешь ты сказать – и тут я не ловлю слов, – если один выше тысячи.
Калл. Да, это самое говорю я, ибо это самое почитаю справедливым по природе, то есть чтобы лучший и разумнейший начальствовал и преобладал пред теми, которые хуже его.
Сокр. Помни же это и смотри, что ты опять говоришь. Если бы все люди, как и мы теперь, находились в одном месте и у всех нас вообще было много пищи и питья, а между тем наше общество состояло бы из лиц разного рода – из людей сильных и слабых – и один из нас, как врач, был бы в этом отношении умнее, хотя сравнительно с иными имел бы больше, а с другими – меньше силы, то не правда ли, что этого умнейшего из нас в упомянутом отношении надлежало бы почитать лучшим и высшим?
Калл. Конечно.
Сокр. Но как лучший должен ли он из этой пищи иметь часть более нашей, или как начальник обязан разделить все, разделяя же и употребляя все, не откладывать большей части для собственного тела, если не хочет повредить себе, но одним давать более, другим менее, и если наилучшему случится быть слабее всех, то меньше всех ему и достанется, Калликл? Не так ли, добряк?
Калл. Ты говоришь о пище и питье, о врачах и пустяках; а я – не о том.
Сокр. Но не говоришь ли ты, что кто умнее, тот лучше? Да или нет?
Калл. Да.
Сокр. А лучший не должен ли иметь больше?
Калл. Однако ж не пищи и не питья.
Сокр. Понимаю; так, может быть, одежд? Поэтому иметь самое большое платье и ходить в многочисленных и самых красивых одеждах следует наилучшему ткачу?
Калл. Что за одежды!
Сокр. Ну так явно – обуви. То есть иметь ее больше должен умнейший в этом отношении и лучший. Значит, прогуливаться в самых больших сапогах и надевать их много следует сапожнику.
Калл. О какой обуви болтаешь ты?
Сокр. А если не это твоя мысль, так, может быть, следующая: не разумеешь ли ты умного в отношении к земле, то есть прекрасного и доброго земледельца? Видно, он-то должен иметь более семян и как можно более употреблять их для своей земли?
Калл. Ты, Сократ, всегда толкуешь одно.
Сокр. Не только одно, Калликл, но и об одном.
Калл. Клянусь богами, ты просто-таки не перестаешь говорить о башмачниках, валяльщиках, поварах да врачах, как будто о них у нас речь.
Сокр. Так не объявишь ли, в отношении к чему высший и умнейший имеет право преобладать? Или ты и моих предположений не примешь, и сам не скажешь?
Калл. Да ведь давно уже говорю375. И во‐первых, высшими, какие есть, я называю не сапожников и поваров, а тех людей, которые умны в отношении к делам гражданским – каким бы образом получше жить – и не только умны, но и мужественны, способны осуществлять свои помыслы, а не утомляться от слабодушия.
