Утром 6 октября на лужайке перед домом 508 по Палм-драйв были расставлены кинокамеры. Сам Хьюстон или Хичкок не оформили бы окрестный пейзаж более красиво и мелодраматично, когда калифорнийское солнце пробилось сквозь редеющий туман. В десять часов журналистскую братию охватило изрядное замешательство: Джо с чемоданом в руке быстрым шагом спустился с крыльца в сопровождении своего друга Рено Барсоччини. Мужчины уселись в «Кадиллак» хозяина дома (точную копию лимузина Мэрилин), и Джо сказал, что отправляется в Сан-Франциско. «Там мой дом, и он всегда был им. Сюда я никогда не вернусь». В действительности он вовсе не поехал сразу в Сан-Франциско, а на протяжении шести недель укрывался в тиши дома Леона Крона, который был другом и для него, а не только для Мэрилин. По словам Крона, Мэрилин тогда каждый вечер звонила Джо. А в следующее утро Мэрилин появилась на пороге своего дома в пять пятьдесят. На ней был резко контрастирующий с ее платиновыми волосами черный облегающий шерстяной свитер, черный кожаный поясок, перетягивающий талию, черная же габардиновая юбка и черные туфельки. Выглядела она так, словно собралась на похороны. Опираясь на руку Гизлера, Мэрилин подошла к микрофонам, расставленным репортерами. Рядом с ней тут же оказался Сидней Сколски, который заявил журналистам: «Тут не замешан никакой другой мужчина», а это как раз и сочли верным свидетельством того, что очень даже замешан. Гизлер бросил на него злобный взгляд и принял эстафетную палочку.
— В данный момент мисс Монро нечего вам больше сообщить, — начал он. — Я выступаю от ее имени как адвокат и могу сказать лишь то, что до печальной развязки дошло из-за сталкивающихся друг с другом карьерных планов обоих супругов.
Разумеется, пресса не хотела, чтобы Мэрилин так и ушла без единого слова. Однако на град вопросов, которыми ее забросали, она ответила сдавленным, хриплым голосом только одно: «Сейчас я ничего не могу сказать. Простите меня. Простите». В этот момент она расплакалась и, склонив голову на плечо Гизлера, продолжала всхлипывать, вытирая глаза белым платочком. Однако обратно в дом она не вернулась, а села в машину, которая вначале заехала на Норт-Роксбэри-драйв в кабинет доктора Крона, а потом — на киностудию. Через два часа она снова оказалась дома и в постели.
Многих лиц немедленно попросили прокомментировать случившееся. Наташа Лайтесс, откровенно наслаждаясь сложившейся ситуацией, сказала прессе:
На вопрос об отрицательном отношении Джо к кинематографическому имиджу Мэрилин и ее манере одеваться Наташа, словно забыв о том, что и сама высказывала сходные опасения, лицемерно добавила:
Сама Мэрилин разговаривала на тему развода немного и только с несколькими друзьями. Михаилу Чехову она изложила свое мнение лапидарно: «Джо — прекрасный человек, но у нас очень мало общего». Вскоре она без прикрас призналась Сьюзен Страсберг: «Меня тошнило от него — тошнило»[278]. Потом появились и кое-какие детали:
Ему не нравились женщины, которых я играла, — он их считал потаскухами. Не знаю, какие мои картины он при этом имел в виду! Ему не нравились актеры, которые меня целовали, и не нравились мои костюмы. Словом, ему не нравилось все, что было связано с моими фильмами, и еще он ненавидел всю мою одежду. Когда же я объясняла ему, что обязана так одеваться и что это часть моей работы, он посоветовал бросить такое занятие. Но неужели он не понимал, на ком женится, когда мы регистрировали брак? Честно говоря, наше супружество был своего рода сумасшедшей и трудной дружбой с сексуальными привилегиями. Позже я сообразила, что браки часто бывают именно такими.
