До сих пор психиатры мало помогли ей — не только потому, что Мэрилин так туманно представляла себе свое прошлое и будущее, но и из-за ее убежденности в необходимости давать такие ответы, чтобы удовлетворить своих психотерапевтов, которые, по ее мнению, и так слишком много знали или, по крайней мере, задавали слишком много сугубо личных вопросов. Если психотерапевтическая методология используется без должного уважения к духовной автономии пациента, то лечение может иметь негативные последствия, особенно применительно к тем лицам, которые, как актеры, художники или вообще деятели искусства, ведут двойную и тройную жизнь. В их ситуации сама жизнь, как признавал еще Фрейд, служила прекрасной психотерапией. Мэрилин исполнилось тридцать четыре года, она была в том возрасте, когда многие люди оказываются на перепутье; и у нее было в достатке и храбрости, и внутренней силы, чтобы сделать выбор; хватало ей и врожденного ума, чтобы отдавать себе отчет в собственных возможностях, даже не понимая своего прошлого. В тот день она плакала не только над своим фальшивым «я» — эти слезы были еще и актом прощания, своего рода изничтожением всего того, что она хотела навсегда отбросить.
В принципе говоря, неверная психотерапия поощряла имевшиеся у Мэрилин формы зависимости, вместо того чтобы освобождать ее от них. Следующая картина Джона Хьюстона задумывалась как рассказ о Зигмунде Фрейде; Мэрилин была живо заинтересована ее реализацией, а режиссер хотел поручить ей там роль. Однако через несколько дней актриса призналась Хьюстону: «Не могу я выступить в этом фильме, потому что Анна Фрейд вообще не желает, чтобы он делался. Мне сказал об этом мой психоаналитик»[426].
Речь, однако, шла о более серьезных проявлениях зависимости Мэрилин. Ральф Робертс, Руперт Аллан и Сьюзен Страсберг с горечью вспоминают, что доктора Гринсон и Энгельберг не предприняли той осенью ни малейшей попытки отучить Мэрилин от барбитуратов и даже, по словам Ральфа, «в принципе, снабжали ими артистку».
Когда мы приехали в Лос-Анджелес заканчивать «Неприкаянных», то договорились, что Мэрилин заскочит ко мне, и поэтому я отправился к Мэй Райс, чтобы забрать таблетки нембутала, которые доктора вручили ей с целью выделять их «по выдаче» Мэрилин. Вот я и взял их у Мэй и передач Мэрилин. А вскоре я сказал, что это просто глупость, и брал их напрямую от врачей, сразу принося Мэрилин. Насколько я понимаю, никому тогда и в голову не приходило, что все это может оказаться очень опасным.
Осенью этого года, заканчивая студийную работу над своим последним фильмом, Мэрилин ежедневно, не исключая и выходных, приходила к доктору Гринсону. Его дочь и сын знали, что у отца имеются знаменитые клиенты; знали они и то, что отец отменил прием больных в кабинете, чтобы иметь возможность как можно быстрее отправиться с визитами по домам наиболее известных своих пациентов, среди которых Мэрилин стояла на первом месте.
Удивительно, насколько быстро между ними создалась взаимная зависимость, насколько быстро Гринсон отступился от профессиональной этики и утратил чувство ответственности за семью, за работу и за Мэрилин — совершив это по причинам, которые станут ясными только через год.
Первым сигналом грядущих неприятностей была обращенная им к дочери просьба заехать в аптеку и привезти оттуда лекарство в домик Миллеров, принадлежащий к комплексу зданий отеля «Беверли-Хилс», где сам он должен был проводить сеанс с Мэрилин; двери, скорее всего, откроет Артур, — сказал дочери Гринсон. Девушка, которой тогда было двадцать лет, сделала то, что от нее требовалось; она также познакомилась с Миллером и через приоткрытые двери увидела лежащую Мэрилин, которой Гринсон давал привезенное только что лекарство.
Поведение Гринсона являлось серьезным нарушением профессиональной тайны, раскрытием перед собственной семьей личности пациентки и первой осторожной, хотя и наглядной, попыткой включить актрису в свою семью. Вдобавок психиатр ничем не может оправдать втягивания дочери во всю эту историю, поскольку в аптеках имеются собственные системы доставки, а в отелях существуют курьеры. Подобное пренебрежение основами профессионального такта и неумение хранить врачебную тайну послужило только зачином будущего скандального обращения данного доктора со своей наиболее знаменитой пациенткой.
