К сожалению, навык от указанного упражнения быстро закрепился, найдя отражение в неестественном и аффектированном способе произнесения реплик на экране, и потребовались годы (а в конце концов — и новый педагог), чтобы преодолеть эту привычку. Чрезмерно старательная дикция, преувеличенное складывание губ, перед тем как начать говорить, излишнее акцентирование каждого слога — все эти способы артикуляции и словесные чудачества, в которых критики позднее часто обвиняли Мэрилин Монро, являлись следствием слишком активного попечения и надзора со стороны Наташи Лайтесс. И, хотя вскоре стало ясно, что метод Наташи давал отдачу в комедийных ролях, следующей преподавательнице Мэрилин пришлось трудиться вдвое дольше, чтобы подготовить актрису к произнесению более серьезных и более зрелых высказываний. Однако в частной жизни не было и следа той бездушной, чуть-чуть излишне отработанной выразительности и аффектации, которые были характерны для манеры речи экранной Мэрилин.
Как и многие другие люди, влюбленные без взаимности и без надежды, Наташа с готовностью и даже рвением пользовалась любым предоставляющимся случаем побыть чем можно ближе к объекту своей страсти и старалась формировать, учить Мэрилин и воздействовать на нее в гораздо большей степени, чем того требовали педагогические обязанности. «Я начала развивать ее разум», — сказала она через много лет, добавив, что познакомила Мэрилин с произведениями знаменитых поэтов и композиторов. По мнению Наташи, Мэрилин вовсе не принадлежала к разряду интеллектуалок и скорее «напоминала бродягу, кормящегося тем, что выбросит море, причем она использовала аналитические умы других людей, сгребая для себя их знания, мнения и воззрения». Наташа пробуждала в Мэрилин такие культурные потребности, которые прежде были ей неведомы. Однако в эмоциональном плане каждая из этих женщин никогда взаимно не понимала свою визави, и они просто оказались запертыми в круге частично совпадающих потребностей.
В конце весны 1948 года Мэрилин регулярно получала деньги от киностудии; невзирая на это, Кэрроллы по-прежнему пересылали ей изрядные суммы на карманные расходы, благодаря чему девушка могла в частном порядке брать у Наташи дополнительные платные уроки. И, как вспоминает Люсиль, их подопечная в это время перестала заниматься проституцией. 9 июня Мэрилин, благодаря стараниям Люсиль, поселилась в гостинице «Студио клаб» на Норт-Лоди-стрит, 1215, — прямо в Голливуде, причем в двух минутах ходьбы от сиротского приюта Лос-Анджелеса. Клубный комплекс зданий в испано-мавританском стиле, с обширным двором и многочисленными пальмами всех видов предназначили под отель, где жили молодые женщины, мечтающие сделать карьеру в разных сферах искусства, причем дело там было поставлено не хуже, чем в интернате при хорошем колледже или в отделении Христианского союза девушек. Строго соблюдалась ночная тишина, а лица противоположного пола могли наносить визиты только в просторном общедоступном салоне, построенном в стиле древнеримского атрия[133]. Люсиль внесла вперед триста долларов в качестве платы за проживание на протяжении полугода, и Мэрилин вселилась в комнату с номером 334[134].
Располагая приличной зарплатой вкупе с карманными деньгами, Мэрилин позволила себе обзавестись новым «Фордом-кабриолетом», за который в соответствии с договором о покупке должна была расплачиваться ежемесячными взносами. Кроме этого, она приобрела себе дорогую профессиональную сушилку для волос, большой запас всяческой косметики, книги, граммофон и пластинки с серьезной музыкой. «Я чувствовала себя так, словно бы впервые жила своим умом и действовала на свой страх и риск, — рассказывала она позднее. — В "Студио клаб" действовал определенный распорядок жизни, но женщины, отвечавшие за его соблюдение, были достаточно приятными, так что если мне приходилось возвращаться после того, как двери в половине одиннадцатого запирались, милой улыбки и простого извинения обычно оказывалось для них вполне достаточно». Иными словами, надзор осуществлялся дамами, которые были слишком проницательны, чтобы задавать нескромные или просто бестактные вопросы.
