Они связали мне запястья липкой лентой – ритмичное: потянул-обернул, потянул-обернул, виток за витком. В поврежденной руке билась боль. Я знал, что, когда ленту снимут, придется распрощаться и с волосками на руках. Если ее снимут. Была вероятность, что с ней я и умру. Я слышал, как об этом рассуждали, стягивая мне ноги и волоча к поломанному трейлеру. Я не мог подложить руки, ударился головой и вскрикнул.
– Тихо, – приказал Хеннинг, – а то и рот заклеим.
Его непредсказуемость меня пугала. Но у этого страха имелась причина, с ним я мог совладать. В угрозе заклеить мне рот не было никакого смысла. При этих словах у меня задрожали руки – дрожь зарождалась прямо под кожей. Я представил, как меня вырвет утром, с заклеенным ртом, и я захлебнусь собственной рвотой.
Я молчал, как вакуум.
Следующие несколько часов они, сменяясь, обходили наш лагерь.
Я, лежа спиной к трейлеру, смотрел, как они приходят и уходят, пока оба не уселись у костра.
Когда огонь почти погас, женщина, поднявшись, обратилась к Хеннингу, который снова чистил пистолет. Может быть, уже другой. Она склонилась к нему, говорила в обрубок уха. В отблеске костра я увидел, что Хеннинг перевел взгляд на меня. Кажется, они спорили, потом Хеннинг кивнул.
Он прошел ко мне, а она стояла и наблюдала.
У него в руке был нож. Охотничий нож с рыжим отблеском углей на лезвии. Злобный кусок стали, слабо изогнутый, сходящийся к острию. Я представил, как клинок чисто входит мне между ребер, рассекает мышцы и плевру, дотягивается до сердца.
Хеннинг не заговорил. Он присел на корточки рядом. Сделал все быстро. Резкое движение, короткий щелчок, и мои лодыжки свободны.
– Вставай, – сказал он, – волоком не потащу.
Я, толкнувшись локтем, перекатился на бок, попробовал подтянуть под себя ноги. Сильная рука вцепилась мне в бицепс, дернула вверх, и я оказался на ногах. Я протянул к нему связанные запястья, но Хеннинг покачал головой.
– Так и останется. – Он указал на трейлер. – Спать будешь там. Ляжешь у задней стенки. Она, – он мотнул головой на женщину, – ляжет у передней, так что тебе не выйти, не наступив на нее. Ты – ее проблема, понял?
Я снова кивнул.
– Я буду спать здесь, – Хеннинг показал место у костра. – Даже если пройдешь мимо нее, споткнешься об меня. – Он подался ко мне. – Смотри, не стань моей проблемой.
Он подтолкнул меня к стальному ящику, и я залез внутрь. Такие фуры часто видишь на дорогах. Тридцать футов в длину, восемь в ширину, девять в высоту. Внутри может скрываться сотня тысяч куколок-покемонов. Или роскошная гостиная с обстановкой на заказ, изготовленной в Малибу. На эту ночь прицеп стал моей постелью. У задней стенки, где душно, нет ни света, ни тепла.
Я отошел в непроницаемую темноту. Нащупал заднюю стенку руками и сел. Стенка была стальной, но пол выстелен деревом, рыхлым от гнили. Я вытянул ноги, уставился перед собой, и мне показалось, что я сижу в узком конце подзорной трубы, обозревая мир из пятнышка темноты.
Через несколько минут женщина сделала мне знак перебраться поближе. Я высунулся наружу и принял у нее одеяло. Толстое, теплое и не слишком вонючее.
– Ящик только на одну ночь, – утешила она. – Завтра здесь будет Викерс.
– Викерс у вас главный?
– Можно сказать и так.
– Это вы спасли меня в лаборатории. Оттащили от огня.
– Да, пожар. – Она кивнула, качнув грязными светлыми волосами. – Не наша работа.
– Брайтона?
– Намек от него.
– Ничего себе намек.
Она улыбнулась.
– Надо было в ту же ночь удирать и не возвращаться. Был бы шанс.
– Так кто он такой?
– Не то, чем кажется. – Она помолчала. – Такие, как он, живут скрытно.
– Странно, мне он показался не из тех, кто таится.
Она покачала головой.
– Он скрывается там же, где всегда скрывались ему подобные. На виду.
«Подходяще, – подумалось мне. – Как с частицей, у которой можно знать либо координаты, либо скорость. Но не то и другое вместе. Мир стоит на тайне».
– А как вас зовут? – спросил я.
Она отвернулась от огня, затерялась в тени, и я не мог разобрать, что выражает ее лицо.
– Вот уж что тебя должно волновать в последнюю очередь. – Она замолчала, и я уже думал, что ничего больше не услышу. Но внутренний спор, который она вела, прорвался наружу. – Мерси[2],– сказала она. – Можешь звать меня Мерси.
Утром меня разбудили голоса. Потом отдаленное скворчание жира на сковородке. Я открыл глаза – в тысячи дырочек сквозь крышу лился свет. Может, это были пулевые отверстия. Или железо проржавело насквозь. В дождь наверняка протекает, как жалюзи.
Я сел. Одеяло в передней части трейлера оказалось сложено аккуратным квадратиком. Мерси уже вышла, разговаривала с Хеннингом. Я их слышал, но не видел – голоса доносились снаружи.
Усилием воли я заставил себя шевельнуться, приподнялся, опираясь на стальной борт. Плечи вопили от боли, но я не позволил себе издать ни звука.
Мерси вернулась. Выглянула из-за угла.
– Встал? Как себя чувствуешь?
