Оконное стекло задребезжало под ветром. Я закрыл глаза, выгнал из головы все мысли. Усталость спускалась на меня липким туманом. Немного погодя я уснул.
Когда ходишь под парусом, узнаёшь один факт. Вам никогда не захочется иметь лодку поменьше, пока вы в море. Вам никогда не захочется иметь лодку побольше, пока вы в марине. Наши мучения были достойны легенды – «Регата Мария» словно растопыривалась, когда отец подводил ее к причалу.
Почти все любят хорошую погоду. Солнечные дни, легкий ветерок. Мой отец любил шторма. Проливные дожди.
Среди моряков судачат о том, что тебя прикончит. О волне твоего имени. О ней толковал старикан, что помогал нам завести концы и декламировал историю «Нортерна» – своего первого корабля, потерянного в юности. Море было бурным, но не слишком, рассказал он, пока не набежала большая волна. Волна-гора, поднятая ураганом за тысячу миль от них – и пересекшая океан, чтобы найти, опрокинуть корабль, сбить мачты. Волна его имени.
Когда кто-то пропадает в море, береговая охрана соблюдает процедуру. Есть особые списки. Одни пропавшие корабли выбрасывает на берег. Другие уходят прямиком на дно. Никто их больше не увидит. Они стерты с картины мира, как резинкой.
Старое видео, смотреть которое слишком больно.
На нем мой отец – мальчишка – бегает по песку. Маленький, с каштановыми волосами, неузнаваемый. Пока не улыбнется. В улыбке видишь его.
Это был тот самый берег. Камни, как обломки кораблекрушения, остались на месте, как лежали вечно и будут лежать. Как будто мой маленький отец только вчера бегал по песку с той широкой кривоватой улыбкой. Видео – машина времени. И ложь. Потому что вернуться невозможно.
Искра погасла.
Когда отец пропал, береговая охрана провела поиски. Они очертили периметр, разбили участок на квадраты.
Нашли его в конце концов за сотню миль. В шторм, под двумя парусами. Не первый день пьян.
Думаю, он пытался. Пытался пропасть. Но море его не приняло. К тому времени с циррозом стало совсем плохо. Печень отказывала и зрение тоже. Пил по ночам, прятал спиртное под раковиной.
– Слепых моряков не бывает, – говорил он мне.
А мать укрылась за стеной отрицания.
– Он поправляется, – говорила она, когда отец в одиночку уходил в море.
Кое-что я запомнил из того последнего дня. Его кожу, больную, отечную. Как у восковой фигуры. Врач сказал, что он умрет, если выпьет еще раз, но в душе отец, наверное, подозревал, что ближе к истине другое. Он и так умирал. И ничто не могло его спасти. Цирроз зашел слишком далеко.
И он ушел с утра, вроде бы в контору.
Остальное я составил из обрывков. Из клочков информации, собранных за годы.
Думаю, она бы выдержала, если бы его нашел кто-то другой. Думаю, все могло быть иначе. Просто не повезло.
Он оставил портфель дома и не вернулся за ним, так что она решила сама завезти ему в контору. Или ее вело предчувствие. Подробностей мне никогда не рассказывали. Только обрывки. И одно слово – пистолет – повторялось снова и снова.
Она заметила его машину, проезжая по Вестерн-авеню. Могла бы проскочить мимо: девяносто девять из ста было за то, чтобы это произошло. Незачем ей было смотреть в ту сторону, разве что полюбоваться морем. Но на костях выпал сотый шанс, она взглянула на море и увидела его машину на песке. На стоянке с видом на океан.
Паром, взбивая пену из-под носа, ударился о причал. Толчок разбудил меня.
– Идем, – позвала Мерси. Она сидела прямо и протирала глаза. – Надо идти.
Остальные пассажиры уже встали. Мы вместе с ними спустились по эстакаде и по мокрым от дождя сходням. Я поднял лицо к небу.
Дождь шел, когда мать остановила свою машину рядом с отцовской.
Было холодно – промозглый октябрьский день, и, наверное, мать, выходя из машины, подняла воротник. Может, подставила лицо дождю. Я представил, как она обходит сзади свой красный «Шеви Кавалье». Может, она готовила слова. Собиралась посмеяться над его забывчивостью или спросить, зачем он встал на берегу.
Я представил, как она тянется к его дверце, уже согнув пальцы, чтобы ухватиться за ручку. А дальше я не видел.
Через несколько минут остановилась проезжавшая машина, ей помогли. Старый докер оттащил с дороги мою кричавшую посреди улицы мать. Она пыталась остановить и других, но те объезжали ее, не желая впутываться.
Полиция нашла его на переднем сиденье с пистолетом на коленях. В записке только и было: «Это волна моего имени».
В городе почти все было уже закрыто. Еще один прибрежный туристский район.
Я высмотрел на улице отель, показал Мерси, но та возразила:
– Не сюда.
– Почему?
– В первый, что мы увидели, нельзя.
Немного дальше светилась красным вывеска: «Свободные места. Кабельное ТВ».
Мы расплатились наличными.
– Морозилка в конце коридора.
Номер был чистый, без финтифлюшек. Одеяла с цветастым узором. Я включил отопление на полную мощность. Двуспальная кровать была мягкой. Я спал как покойник.
Когда я проснулся утром, Мерси, уже одетая, сидела за круглым столиком в углу. Она оставила мне кофе и пышки.
– Континентальный завтрак, – объявила она. – Я опасалась, что ты проспишь.
