Дожидаться Тимофея долго не пришлось, он словно почувствовал, что нечто дурное хочет войти в дом божий. Богомил резко встал, заметя черный круг. Ноги подкосились, а в груди что-то защемило.
— Закончил уже? Это добра сейчас посмотрю и сможешь идти.
Но он не стал ждать и на дрожащих ногах, прилагая невиданные усилия, чтобы не упасть, вурдалак быстро начал удаляться.
— Стой! Ты куда!? — поп остановился у забора. — Вот же сукин сын! Сам себе на уме!
Батюшка оглядел примятый снег. Глаза расширились, а рот исказился в ужасе. Среди притоптанного снега лежал белый палец с синим ногтем.
Солнце светлой головой ложилось на свежую подушку снега, сонной слабой улыбкой оно озаряло окрестности в последний раз, а с востока уже наступала ночь. Ветерок сдувал верхушки сугробов, выравнивая слои на земле. В сельских домах палили печи и стряпали ужин, только в доме Ратибора не горел свет и не исходили никакие звуки, казалось, что хозяин дома либо уехал, либо умер.
"Лишь бы он был в хате. Нужно идти сейчас, пока не передумал. Главное не встретить мать ти Софу. Дурное вышло бы прощание".
Богомил долго стоял перед дверью, ноги его словно вросли в землю и стали пускать корни. Он сжал руки пытаясь выдавить из себя последнюю волну смелости.
"Чего-то не хапае “, — он осмотрел ладони. "Мать чесная, а где же палец?! Где ж я мог обранить свой мизинец?"
Долго бы стоял он так дальше, разглядывая обрубок, из которого не переставая сочилась влага, скользила до костяшки, где быстро застывала на морозе, формируя еле видное колечко льда, но из мыслей вывели черти. Белые шарики встали друг на друга перед валенками мертвеца, образуя снеговичка.
— Где палец, дурья твоя башка?
— Что ты глядишь и молчишь, язык проглотил?
— Смотри скоро так и голова отпадет и не заметишь!
Вурдалак нахмурился и, под смех чертей, громко постучал в дверь, как только она скрипнула те чуть взвизгнув скрылись внутри щели.
— Заходи, заходи, не стой на пороге.
И он зашел.
Единственным источником света была свеча в горшочке. Она стояла слабой защитой от наближающейся тьмы. Маленький огонёк устало качался на сквозняке, казалось, что еще немного и он уляжется на белый островок, прижмётся к нему и уснет, оставляя после себя лишь слабый дымный шлейф, но это случится позже, а сейчас огонёк крепко держался за ниточку жизни. Чертята забрались на стол, они окружили горшочек, пока их хозяин проводил гостя на кухню. Белые шарики почти прижались своими пяточками к горшочку и дули на свечу, бросая огонек из стороны в сторону своим дыханием, попутно весело хрюкая. Оба сели за стол, друг на против друга. Смотря в, некогда карие, а теперь темно-зеленые, глаза брата, некромант на одном выдохе произнес:
— Говори коль пришел.
"А как же мне говорить то?" — но на этот вопрос ответили черти.
— Как же, как же? Как раньше говорил, так и говори.
— Ток мычи погромче, как коровка на забои.
— Хозяин все зразумее.
Чертяки похихикали, а их господин лишь кивнул. Богомил водил глазами по мрачному лицу брата, все казалось в нем новым, чужим: его тонкие бледные скулы, черные безжизненные зрачки, снежные губы. "Почему ж теперь все это так отталкивает, так пугает? Не я ли с ним рос? Не я ли с ним жил?" — но ответа оживший так и не смог себе дать. Отведя глаза на огонек, он начал говорить, стараясь не замечать, как слова вылетают из его уст обрывками и мычанием. Мычал он обо всем, что лежало на остановившемся сердце: усталость от грустных взглядов матери и жены, невозможность дать тепло им своими объятиями, не по силам терпеть отречение от него родной кузни … закончил тоской по способности чувствовать.
— И чего же ты хочешь от меня, брат?
"Отпусти мою душу. Заверши мои страданья. Не должен я быть здесь".
— Я не могу. Твоя смерть — это слезы, крики; одним словом — горе, причем всеобщее. Я вернул тебя не из-за себя, из-за матери, разве она не стала счастливой наблюдая за тобой снова?
"Да, давно ты не бычыу мамку нашу. Исхудала она, глаза от слез впали, покраснели. От одного моего вида она стареет с каждым днем. Даже когда улыбается, я бачу её грустные очи".
— Нет, нет, нет. Ты мне брэшаш лишь бы получить свое.
