– Когда мы отступали, какой-то солдат, будь он трижды неладен, ткнул меня копьем в лодыжку. Рана не очень глубокая, кость не задета, но кровь хлестала из меня, как из зарезанной свиньи. Поверите ли, я потерял сознание, словно девица. Рухнул замертво у дверей какой-то лавки. Меня в беспамятстве притащили сюда. Конечно, я потерял много крови, но рану зашили, и, надеюсь, она скоро заживет.
– Значит, свидетелей того, что ты сражался на стороне повстанцев, нет, – вполголоса заметил я.
– Надеюсь, что нет. При мне был меч, и на этом основании солдаты решили, что я мятежник и что мое место здесь. – Джек откинул грубое одеяло и продемонстрировал нам свою перевязанную ногу. – Думаю, я вполне способен ходить, опираясь на палку.
– Может, стоит сказать, что ты – мирный городской житель, а меч подобрал на улице, дабы защитить себя от возможных нападений, – предложил я.
– С моим лондонским произношением эта байка вряд ли пройдет.
– Тогда скажем, что ты мой помощник, случайно оставшийся в Норидже. Полагаю, мне удастся убедить здешнего начальника, что тебя сочли мятежником по ошибке, – улыбнулся я и вперил в Барака пристальный взгляд. – Если тебя начнут расспрашивать, говори, что никогда не испытывал к бунтовщикам ни малейшего сочувствия. Уяснил?
Джек поджал губу, но кивнул в знак согласия.
– Сейчас мы отведем тебя в «Девичью голову» и как следует накормим, – объявил я. – А уж потом решим, как быть дальше. Комнату в трактире нам, скорее всего, придется сегодня освободить. – Набрав в грудь побольше воздуха, я спросил: – Тебе известно что-нибудь об Эдварде и Джозефине? Возможно, они тоже здесь, в лазарете?
– Судя по всему, Эдварда здесь нет. И Нетти тоже. Но вы все равно поищите. И загляните в женскую часть, если вам позволят. Я понятия не имею, кто там лежит.
Я кивнул и бросил на Николаса предостерегающий взгляд, давая понять, что пока не стоит сообщать Бараку о смерти Нетти. Мы принялись бродить между кроватями, на которых лежали люди. Раны некоторых были так ужасны, что я невольно отводил глаза. Обойдя весь лазарет, мы убедились, что Эдварда Брауна здесь нет. Когда мы заглянули в женскую часть, сестра милосердия, миловидная и пухленькая, сообщила нам, что никакой Джозефины Браун здесь тоже нет. Мы подробно описали внешность моей бывшей служанки, но сестра отрицательно покачала головой. Нет, к ним не поступала женщина, наружность которой отвечала бы этому описанию, ни с ребенком, ни без него. Выяснилось, что наша собеседница – повивальная бабка, которую пригласили сюда ухаживать за женщинами, пострадавшими во время уличных боев.
– Среди тех, кто лежит здесь, немало жертв распутного поведения солдат Уорика, – добавила она, вперив в нас холодный взгляд.
Нам оставалось лишь поблагодарить ее и вернуться к Бараку. Взяв его под руки, мы отправились к капитану, которого мои объяснения вполне удовлетворили. Обманывая этого простодушного малого, я ощутил легкий укор совести, однако выбора у нас не было.
Мы вернулись в «Девичью голову». Подходя к воротам постоялого двора, я заметил, что дверь церкви, расположенной напротив, приоткрыта.
– Там кто-то пищит, – заметил Николас. – Слышите? Для крысы слишком громко.
– Похоже, там грудной младенец, – предположил Барак.
Мне вспомнился женский визг, долетевший в комнату минувшей ночью.
– Отведи Джека в трактир, а я пойду посмотрю, что там такое, – обратился я к Николасу. Он уже открыл было рот, чтобы возразить, но я сердито рявкнул: – Делай, что сказано!
Опасливо озираясь по сторонам, я вошел в приоткрытую дверь. Звук, привлекший наше внимание, стал громче. Да, вне всякого сомнения, то плакал ребенок; плач доносился из дальнего угла, в котором лежало что-то темное и окровавленное.
То был Эдвард Браун, распростертый на спине. Лицо его было разбито, а на груди зияла глубокая ножевая рана, от которой бедняга и умер. Джозефина лежала головой у него на животе, словно бы до последнего вздоха пыталась защитить мужа своим телом. Она тоже была избита и исколота копьями; платье ее было во многих местах разорвано, а нижняя юбка и панталоны валялись в стороне. Кровавое месиво между ее ног свидетельствовало о том, что бедняжку изнасиловали, причем несколько раз, и только после этого убили, перерезав горло. Мертвые руки Джозефины прижимали к груди Мышку, грязную, промокшую от материнской крови и уже изнемогавшую от плача.
– Господи Исусе! – раздался за моей спиной дрожащий голос Николаса.
Нагнувшись, я осторожно разжал руки Джозефины и взял дрожащего всем тельцем ребенка.
– Это случилось прошлой ночью, – прошептал я. – Как видно, Джозефина с Мышкой убежала из дому, спасаясь от пожара. Где-то на улице она встретила Эдварда; оба укрылись здесь, но солдаты, искавшие главарей повстанцев, обнаружили их. Где Джек? – спросил я резко.
– Лежит на кровати в нашей комнате. Я не мог дождаться, пока вы вернетесь, и примчался сюда. Господи Исусе, несчастная Джозефина, несчастный Эдвард! Какая страшная участь!
Заметив, что по лицу Овертона катятся слезы, я осознал, что и сам плачу.
