Мама, может быть, еще жива, ее грудь вздрагивает. Она хватает ртом воздух, ее глаза вращаются, видны только белки; она падает навзничь – чуть ли не в объятия Джейкоба. Он тянется, чтобы подхватить ее, крича. Рейчел дергает на себя топор, и мать падает, словно тряпичная кукла, – ее голова держится на одном добром слове. И это доброе слово умолкает навсегда, когда второй удар топора, разбивший вдобавок половицы, загоняет ее голову под инвалидное кресло Джозефа – будто шар в лузу.
Мама мертва.
Кажется, для отца есть только два исхода – заслониться Джейкобом как щитом или отгородить его собою. Пожертвовать или защитить. Но, глядя на расправу, Айзек Омут каким-то чудом остается… рассудительным. Это не безумие; возможно, так и выглядит со стороны высшее проявление здравости ума. Айзек просто разглядывает Рейчел, как будто изучает какое-то новорожденное животное, делающее первые неуклюжие шаги.
– Рейчел, это не ты делаешь! – говорит он. Она стонет в ответ – этот звук до того восхитителен и эротичен, что Джейкоб тоже стонет, думая:
– Врешь! – визжит из шкафа Бет.
Рейчел стоит на ногах нетвердо, она скулит, как раненая собака, и дико моргает. На ее руках уже подсыхает кровь. Папа, увы, не может ее остановить – и он это понимает. Ее ладони издают громкие звуки, будто бумага рвется, когда она перехватывает поудобнее липкую рукоять. Сейчас она – даже красивее, чем лежащая нагой у пруда. Это не ее роль, и она борется с собой, но у чертей в омуте, в конце концов, есть только одна работа – и только одна участь. Пот градом течет у нее по лбу, смешиваясь с кровью, и это ужасно, но вместе с тем – красиво.
Отец встряхивает его за плечо – крепко, но почти ободряюще.
– Джейкоб, прекрати это. Отпусти ее. Перестань.
Так странно это слышать, потому что он никогда не хотел, чтобы что-то начиналось. Айзек Омут вздрагивает, колеблясь, когда дочь делает шаг ему навстречу. Она пытается что-то сказать – не то просит прощения, не то рычит по-звериному, не то, что гораздо более вероятно, беспомощно и бесплодно матерится.
– Останови ее. Не позволяй ей сделать это.
Как будто «это» еще не было сделано. Как будто они могут вымыть пол, собрать куски тел воедино – и жизнь потечет дальше своим чередом, счастливая и беспечная.
– Я пытаюсь, пап. Помоги мне!
– Сделай это, сынок.
– Папа… – Голос Джейкоба срывается. Вся надежда на отца. Дай Бог ему решимости поступить так, как следует.
Айзек Омут знает, что у него нет другого выбора, кроме как убить своего сына, хотя уже слишком поздно. Джейкоб знает, о чем думает папа; он может видеть это в собственных глазах, когда смотрит на себя, прячущегося там, в глубине шкафа, в такой дали от своей роковой спальни. Он резким движением вырывается из хватки отца, падает на пропитанный кровью ковер и заползает под кровать.
Рейчел кружится с животной грацией и невероятной скоростью, прыгая вперед, как какой-то чудесный мастер боевых искусств, и замахивается… замахивается. Отец отступает – все еще не выглядя особо испуганным, как будто это всего лишь генеральная репетиция спектакля, который он знает так хорошо, что ему даже не нужно больше прилагать усилий к отыгрышу роли. Волосы Рейчел ниспадают ей на плечи, пряди прилипают к запекшейся крови, пока она делает ложные выпады, а папа уворачивается, осторожно обходя лежащие под ногами трупы. Они оба выглядят так, будто в любую секунду могут перестать маяться этой ерундой и усесться играть в «Монополию».
Рейчел свыклась с весом своего оружия, освоила его маневренность. Айзек с трудом сдерживает крик, когда лезвие по касательной задевает его левую руку. Его глаза лезут из орбит, а губы дрожат – он морщит лицо, смахивая на недовольного младенца, не желая винить в происходящем собственный дурной вымысел, все еще ища виновника на стороне. Он падает спиной на стену, и Рейчел сопит – как маленькая простуженная девочка, которой хочется, чтобы папа взял ее на ручки и убаюкал.
Раненую руку Айзек поддерживает здоровой – брызги из вспоротых артерий летят на стены, – и уже через несколько секунд, словив, видимо, приступ головокружения из-за выброса адреналина, падает на живот, прижавшись щекой к ковру, в нескольких дюймах от головы жены, лежащей со свешенным изо рта языком. Он нащупывает руку Джейкоба, протягивая свои окровавленные пальцы под кровать, и Джейкоб хватается за отца.
Джейкоб плачет, потому что ему это нужно. Такие уж чувства сейчас переполняют его. Поначалу эти слезы даже кажутся наивной, но соразмерной расплатой. Ни один из них не улыбается, но в их глазах есть что-то одинаково всепрощающее, пускай и ясно, что лишь один мог выжить в этой заварушке – и исход, мягко говоря, неправильный.
Топор, направляемый рукой Рейчел, падает на отцовскую шею.
Папа мертв.
