Джордж, улыбнувшись, подумал: «Так вот какова моя роль во всем этом. Маркс — механик, Гослинг — капитан, Чесбро — священник, Кушинг — ученый. А я? Я — психотерапевт».
Господи, ну надо же!
Менхаус смотрел на догорающую свечу: воск стекал по стержню, собираясь у основания. Он искренне мечтал, чтобы свеча горела вечно. В какой-то момент Менхаус даже задремал, хотя в последнее время думал, что уже никогда не сможет заснуть. И все же это случилось.
Должно было случиться.
Когда он открыл глаза, то увидел не свечу, а Маковски, который стоял, склонив голову набок, как собака, слушающая хозяина, и будто покачивался в такт неслышной музыке.
Но была ли она неслышной? Менхаусу показалось, что он различает звучащую вдалеке мелодию. Звук был почти неуловим.
— Слим, — услышал Менхаус собственный голос. — Слим, какого черта ты делаешь?
Маковски не ответил. Он не отрывал взгляда от двери, словно настроил свой внутренний приемник на ему одному известный канал и весь остальной мир перестал для него существовать.
Менхаус повернулся и посмотрел на Сакса.
— Да, я не сплю, — сказал бригадир. — Похоже, единственный, кто здесь спит, это Чокнутый Слим.
Маковски действительно походил на спящего: так часто выглядят лунатики, пугая родных неестественным взглядом. Он неподвижно смотрел в одну точку и постоянно потирал ноги ладонями. Похоже, сознание заперли в подсобке и штурвал приняло подсознание.
Менхаус знал, что лунатиков будить не стоит, но допускал, что это было очередное заблуждение.
«Нет, — сказал он себе, — Не буду его трогать, пока он не пойдет к двери».
— Что думаешь? — шепотом спросил он Сакса.
Бригадир пожал плечами. Ему в любом случае было все равно.
Маковски продолжал вслушиваться, не двигаясь с места. Менхаусу показалось, что он снова что-то слышит: странное, жуткое гудение или свист. Звук был недостаточно отчетливым, чтобы различить нюансы, ритм, мелодию или вообще с абсолютной уверенностью сказать, что он реален.
Менхаус вновь взглянул на Сакса. Тот вытащил нож, словно почувствовав недоброе, прищурился и оскалил зубы.
— Что происходит? — спросил Менхаус. Каюта никогда не была обителью веселья и уюта, но теперь атмосфера сгустилась, стала мрачной и зловещей и, словно яд, воздействовала на организм.
Сакс выдержал паузу и ответил:
— В коридоре кто-то есть.
— Нет, я так не думаю.
— Есть, — с твердой уверенностью повторил Сакс. Его глаза светились тусклым светом. Возможно, это было отражение свечи или что-то более значительное.
— Кто-то там ждет Маковски. Он слышит это нечто, чем бы оно ни было, прекрасно слышит.
Менхаус с трудом сглотнул. Он тоже это ощутил. Ему очень хотелось сказать Саксу, что тот не прав, но Менхаус не мог этого сделать, потому что различал доносящийся из коридора едва слышный звук, от которого волосы на затылке вставали дыбом и скручивало желудок. Это был не просто скрип или стон дерева при осадке старого корабля, а звук присутствия кого-то осторожного, расчетливого, обманчиво спокойно ждущего во тьме коридора, и оттого он пугал еще сильнее.
«Как будто кто-то пробирается к тебе в дом глубокой ночью, чтобы выкрасть детей или перерезать кому-нибудь горло», — крутились мысли в голове Менхауса. Ему это совсем не нравилось.
Маковски молча подошел к двери и остановился, как оживленный магией вуду зомби в тростниковом поле, ожидающий приказов. Менхаус сел, стараясь не шуметь, и подумал: «Пожалуйста, Слим, не открывай дверь. Пожалуйста, не открывай… Я не хочу видеть, что там…»
— Сакс…
— Заткнись, — оборвал его Сакс надсадным шепотом.
И Менхаус понял почему: у них были причины сидеть как можно тише. Из коридора донесся странный, почти инопланетный звук, от которого по спине побежали мурашки. Он напоминал гудение, свист и пение одновременно. Женский голос, высокий и пронзительный, напевал неблагозвучную монотонную мелодию то громче, то тише. Это было жуткое, нестройное завывание, глухое, далекое и призрачное, словно маленькая девочка пела в воздуховод и от этого звук становился металлическим и дребезжащим.
Менхаус напрягся и сильно сжал челюсти. Звук напомнил ему голос душевнобольной женщины, оплакивающей своего ребенка на ветреном полуночном кладбище. Никто в здравом уме не смог бы воспроизвести этот звук: его источник всю жизнь прятался среди теней.
Маковски протянул руку и отодвинул засов — скрежет металла в тишине был подобен грому.
Безумный голос в голове произнес: «Он просто пошел отлить. И все. Ничего такого», но Менхаус ему не поверил. Маковски однозначно заворожило это пронзительное, тоскливое завывание. Оно влекло его, и Слим был не в силах сопротивляться.
Сакс вытащил нож.
Послышался короткий звук, какой-то скребущий топоток.
Менхауса накрыло ощущение нереальности происходящего: так человеческий разум справляется с малодушным, всепоглощающим ужасом, отключаясь и отказываясь верить в безумие, которое транслируют органы чувств. Возможно, ему удалось бы с этим справиться, но оставалось сердце, которое невозможно было обмануть. Менхаус нутром чувствовал холодный ужас, электричеством разбегающийся по нервам.
