И Тавровский удалился, а Марк Семеныч долго сидел задумчиво за фортепьяно, склонив голову на грудь; несколько лакеев стояли у дверей и шептались между собой, готовые вынести фортепьяно…
Несколько дней Надежда Александровна не выходила к столу. Все в доме ходили на цыпочках. Марк Семеныч был озабочен и мрачен. Mademoiselle Клара целые дни сидела у больной и занимала роль лектрисы. Мисс Бетси водила к хозяйке дома здороваться и прощаться детей, так что mademoiselle Анет не имела случая видеть больную.
Времени оказалось очень много свободного у mademoiselle Анет, и она занялась чтением маленькой своей библиотеки, стоявшей у ней в комнате в красивом шкапу. Книги были большей частию назидательные, и поля их мелко исписаны карандашом. Писавшая свои заметки особа была очень мрачного настроения духа. Всё говорилось о необходимости жертв, о сладости дружбы; о том же были исписаны целые листы, вложенные в книги. Эти отрывки очень заинтересовали mademoiselle Анет, и она спросила Марка Семеныча, кому принадлежала маленькая библиотека ее.
– - А что? -- спросил он.
– - Может быть, я поступила нескромно, но я прочла заметки в книгах.
– - Как вы их нашли?
– - Мне кажется, тот, кто писал, должен быть очень несчастлив.
– - Вы жалеете о нем?
– - Кто же писал?
– - Это была комната Веры и ее любимые книги; но когда ее не стало, то я в тяжелые минуты часто приходил туда и…
– - Так это ваши…
– - Вас удивляет?
Анет молчала. Тогда Марк Семеныч наставительно сказал:
– - Никто, кроме вас, мне кажется, не знает, какие глубокие раны в моем сердце. Сожаление пустых людей только растравляет их, и потому я стараюсь иметь личину довольную. Да, одни лицемерят, чтоб приняли в них участье, а я, я решаюсь на это, чтоб избегнуть его. Я горд и хочу только одного искреннего участья.
Марк Семеныч мог говорить свободно с mademoiselle Анет: это было после обеда, во время прогулок детей по саду; часто они выходили даже из калитки в поле.
Наконец Надежда Александровна сняла с себя карантин, потому что на ее наружности не было и тени болезни. Она небрежно отвечала на поклон mademoiselle Анет и оставляла ее без внимания, как будто она была невидимкою для нее.
Гостиная Надежды Александровны была полна молодых людей и дам, исключая Тавровского, который не показывался в дом с того дня, как пела mademoiselle Анет.
Однажды, когда садились за стол, лакей известил о прибытии Тавровского. Надежда Александровна так поспешно встала с своего места, на котором она уже сидела, что mademoiselle Клара закашлялась.
Вошел Тавровский. Он раскланялся с хозяйкой и хозяином дома, потом со всеми и сел возле Надежды Александровны, которая приказала поставить ему прибор. Она спросила:
– - Что значит, что вас столько времени не было видно?
– - Я был на охоте.
– - Целую неделю? -- язвительно воскликнула Надежда Александровна.
– - Да.
– - Странно! а Мари мне говорила, будто бы она вас видела…
– - Ошиблась: приняла другого за меня,-- отвечал Тавровский и, обращаясь к Эженю, продолжал: -- Ну что? как идет твое рисованье?
– - Очень хорошо! я теперь рисую головку…-- отвечал Эжень.
– - Портрет с mademoiselle Авет! -- подхватила, смеясь, Софи.
– - Неправда! -- покраснев, перебил ее Эжень.
– - Да, да! ты сам меня спрашивал, похоже ли.
Mademoiselle Анет покраснела.
Мисс Бетси запыхтела и сделала замечание Софи, что она стала говорить очень скоро.
– - Да, это правда, и манеры у ней стали какие-то резкие! -- подхватила Надежда Александровна.
Краска сменилась бледностью у mademoiselle Анет.
– - Немудрено: живость mademoiselle Клары очень увлекательна. Она так грациозна…-- смеясь, сказал Тавровский.
– - Я не беру на себя выговора, потому что Софи, кроме класса, не бывает со мной,-- отвечала mademoiselle Клара.
– - И я тоже! -- заметила мисс Бетси.
Слезы дрожали на ресницах у mademoiselle Анет. Она сидела потупив глаза. За столом вдруг воцарилось молчание.
Младший сын, сидевший возле mademoiselle Анет, вдруг сказал с грустью:
– - Папа, она плачет!
Глаза всех устремились на бедную, сконфуженную mademoiselle Анет.
– - Какая чувствительность! -- презрительно воскликнула Надежда Александровна.
Mademoiselle Анет не выдержала, и слезы ручьями потекли по ее лицу; она едва слышно произнесла извинение и встала из-за стола.
Марк Семеныч, подав ей руку, повел ее из столовой. Возвратись на свое место, он с сердцем сказал:
– - Надинь! это жестоко, это…-- Надежда Александровна смеялась так весело и простодушно, что Марк Семеныч замолчал и нетерпеливо ждал, когда пройдет порыв этой веселости. Он строго продолжал: -- Я вас не узнаю, Надинь.
– - Потому что я вмешалась в воспитание моих детей; но я надеюсь, что имею на это право!
– - Я был бы очень счастлив, если бы вы это давно сделали; но внимание не так должно выражаться.
– - Вы знаете, что я морали не люблю ни читать, ни слушать.
– - Однако! -- возразил Марк Семеныч, весь вспыхнув.
