— Они спят на голой земле, их заковывают в кандалы и выгоняют на работу до света, их стегают бичами, если они остановятся передохнуть, их морят голодом; они мрут от лихорадки и солнечных ударов, — безжалостно перечислял Панчито. И Мартика вытирала слезы краем рукава, совсем как в детстве, когда Панчито нашел череп в склепе старого кладбища.
— Должно быть, в Каракасе дела скверные, если студентов посылают умирать в Паленке, — заявил Перикоте в кабачке Эпифанио.
— Ты б лучше помолчал, — посоветовал кабатчик. — Уж если они за студентов взялись, так и нам может перепасть.
И оба, замолчав, принялись следить за полетом жирной зеленой мухи, которую привлек запах несвежих сардин.
— Что они воображают, эти сопляки? — негодовал полковник Кубильос в городском управлении перед секретарем и двумя полицейскими. — Что свалят генерала Гомеса своими бумажонками? Ничего, на строительстве шоссе они быстро поумнеют.
— Да, полковник, — подобострастно поддакивал секретарь.
— Расстрелять их — вот что должен был сделать генерал Гомес, чтобы покончить с этим безобразием. Он их посылает в университет, платит за обучение, а они ему заявляют протесты! Черная неблагодарность!
— Да, полковник, — повторял секретарь.
Полковник повернулся к одному из полицейских:
— Хуан де-Дьос, вы обратили внимание на Себастьяна из Парапары? Тихонько переговаривается с арестованными и при этом корчит гневную мину, словно недоволен, что их увозят. Он, наверно, забыл, что имеет дело с полковником Кубильосом. Если он еще раз вздумает устроить что-нибудь подобное, я свяжу его и отправлю в Паленке, пусть там научится уважать власти.
— Да, полковник, — повторял секретарь.
В желтом автобусе, который мчался по равнине, говорили не о своей беде, а о беде, в которую попал Ортис и его жители. Едва исчезли в пыли развалины города, один из студентов — толстяк в больших очках — воскликнул:
— Какой ужасный город! Он населен призраками.
Круглолицый ясноглазый парень сказал:
— А дома? На них нельзя смотреть без содрогания. Кажется, будто город опустошила какая-то дикая орда.
— Орда анофелесов. Его опустошила малярия, — отозвался полный мулат, студент-медик.
Другой, курносый, с насмешливым взглядом, вздохнул:
— Бедняги. А ведь, видно, все они неплохие люди.
Ему возразил мулат в шляпе Себастьяна:
— Люди на нашей земле все хорошие. А те, что плохие, — не люди.
Они замолчали, потому что Варела искоса взглянул на них. Автобус пересекал желтый рукав высохшей реки, растрескавшийся и неровный. Колючее пыльное дерево царапало пустынное небо. Невдалеке виднелся скелет коровы, на ее ребрах уныло висели клочья шкуры.
Наконец бородатый сказал:
— А дети? Они такого же цвета, как земля, которая их кормит.
— Они нафаршированы глистами, — загремел толстяк.
Студент с бакенбардами, как у прежних борцов за свободу, проговорил:
— Они круглый год ходят босыми, их ноги изъедены паразитами.
Юноша с властным профилем заключил:
— Проклятие тем, кто в этом виновен!
Варела снова зло взглянул на них, и они опять замолчали.
Автобус ехал по сухому руслу реки, подскакивал на камнях, увязал в песчаном дне. Дикая голубка печально кричала среди тощих береговых пальм.
Заговорил студент с мохнатыми бровями:
— Как красивы были эти мертвые дома, когда они были живы!
Ему ответил студент с беспокойными глазами за толстыми стеклами докторских очков:
— Они строились прочно и разумно, в строгом стиле.
А тихий и голубоглазый произнес:
— Дом без дверей и крыши потрясает сильнее, чем труп.
— Необходимо восстановить их, — сказал метис, неторопливо поглаживая опущенные кончики усов.
Они проехали хутор, потом Эль-Сомбреро — еще один пыльный городок. У двери безмолвной хижины залаял рыжий, тощий, как скелет, пес. Худой всадник верхом на костлявой лошади остановился у обочины дороги и посмотрел на них. Тяжело опускался вечер, неприветливое небо становилось кремовым. Утомленные узники дремали.
Студент с черными колючими глазами внезапно прервал молчание:
— Я не видел домов, не видел развалин. Я видел только язвы людей.
Ему ответил другой, бледнолицый и недоверчивый:
— Они гибнут, как дома, как страна, в которой мы родились.
Юноша с острым еврейским носом произнес:
— Plurima mortis imago…[6]
Варела встряхнулся, пробужденный латынью, которая была выше его разумения.
— Молчать!
На этот раз они молчали долго. Теперь автобус шел на малой скорости. Они медленно двигались навстречу ночи. На горизонте замигали огоньки лагеря Паленке.
Колея, оставленная желтым автобусом, сначала исчезла с пыли саванны, потом с песчаного русла пересохшей реки, но она не исчезла из сердца Себастьяна. Когда он сказал в патио Вальенов: «Надо что-то сделать», это были не пустые слова; он внимал им как настойчивому велению своей человеческой совести. Пытаясь отыскать в аромате трав, в крике выпи, грязном зеркале болот ответ на мучивший его вопрос, он ездил из Парапары в Ортис на свидания с Кармен-Росой, из Ортиса в Парапару после свиданий с Кармен-Росой теми же тропами, что и прежде, но весь во власти охватившего его порыва.
