— Когда открыли огонь немцы? Я уже говорил, гражданин следователь, что почти в одно время со мной. Я увидел его при ихнем освещении, и фрицы, стало быть, видели его. Иначе, как они могли вести прицельный огонь?
Говорите, немцы в этот момент не светили и я, если и мог видеть ползущего человека, то не мог знать, кто он? Уточняю: когда полз он, немцы светили с перерывами, а когда по нему пальбу открыли, то светили сериями, без антрактов. И до этого немец стрелял, только левее. Лешку сразу признал — по фигуре и одежде. Уж больно на нем сапоги корявые и шинель в заплатах.
Говорите, смертельные ранения у Ляпикова спереду? Отвечаю: отлично! Значит убили его фашисты, и не мне, а им за это орден давайте. А я только ранил... Значит, с меня медали хватит. Да и стрелял я по ползуну, а вы сами сказали, что убит он, когда стоял, а не полз, — значит, немцы его... когда он почти в рост к ним побег...
Зачем немцам стрелять в него, если он к ним бежал? Уж этого не могу знать. Спросите у немцев.
Вопросы Бряхин выслушивал настороженно, будто для лучшего усвоения повторял их, отвечал твердо, назидательно, закатывая глаза, словно призывая в свидетели силы небесные. Хохлов вспомнил: старшина рассказывал, будто солдаты видели на шее у Бряхина крестик.
— Говорите, Ляпиков помер вмиг и не мог повернуться? А почему я должен верить вам? Вы ж мне не верите? — Он помедлил секунду-две, как бы в ожидании ответа. — Наука? Доктор не бог, мог ошибиться. Человеку это привычно, по природе. Раз упал к нам головой, значит, повернулся. И даже несколько шагов ко мне сделал и только тогда упал, а потом еще тихонько полз... — Бряхин снова помолчал. — Разве стал бы я стрелять в него, ежели б он одумался и назад пошел? Ведь я ему заместо отца родного был, последним сухарем делился, от себя отрывал. Думаете, просто, легко было мне в него стрелять? Удовольствие?
Хохлов вспомнил, что в последнем, недописанном письме Гале Ляпиков передавал ей привет от Бряхина.
Следователь не узнавал Бряхина. Перед ним сидел спокойный, сдержанный солдат, мало чем похожий на прежнего, знакомого ему по первым допросам. Ясные, прочувствованные объяснения, правда, иной раз с оттенком невольной горечи. Никаких попыток доказать свою невиновность, оправдаться. Исчезли развязность, неуместный смех, деланное добродушие. Голос твердый, негромкий. В самой манере повторять вопросы, в уверенных, без предварительного обдумывания категорических ответах, в глазах, которые, не моргая, с укоризной смотрели на следователя, — во всем этом было что-то от глубокой убежденности, твердости.
«Не ошибся ли я? Не поторопился ли с арестом? Прокурор сказал бы: «Опять перестраховочка, Георгий Николаевич». Может, он и в самом деле не виновен?»
Бывают же в жизни необычные стечения обстоятельств: все против обвиняемого, иной раз даже высшей мерой пахнет, а потом оказывается, что он не виновен. К тому же объяснения Бряхина не лишены логики и, более того, правдивости. Например, его отношения к Ляпикову были действительно более чем хорошими, временами даже трогательными.
Ляпиков, высокий, тощий паренек с застенчивой улыбкой, отличался необычным аппетитом. Это нередко служило поводом для обидных шуток над ним. Солдатского пайка ему не хватало. Признаться в этом начальству он стеснялся и вскоре стал таскать у солдат еду. Его наказали. Кражи не прекратились. Однажды его поймали с поличным. Так Ляпиков оказался в штрафной роте.
Однажды Бряхин был свидетелем солдатского самосуда над Ляпиковым. Стоя посреди землянки, тот молча принимал удары, опустив голову и руки, из носа текла кровь, нижняя губа была рассечена. Неожиданно для солдат Бряхин злобно расшвырял обидчиков, прорычал:
— Зачем бьете?! Организм у человека... сосет! Природа! Не трогать его! Не то со мной дело иметь будете. Понятно?..
Солдаты рассказывали, что в этот момент Бряхин был страшен. Один из свидетелей, маленький, суетливый, не переставая что-то мастерить, бойко вставил:
— Чисто обезьяна, только по-людски говорит, и заместо шерсти на ней солдатская одежа.
Воровство не прекратилось. Впервые Ляпиков отверг обвинения. Ему не поверили, и кое-кто из потерпевших не внял предупреждению Бряхина. Обидчики были избиты поодиночке, ночью. Солдаты не сомневались, что это дело рук Бряхина. Производилось дознание, но доказать это не удалось, и дознание прекратили. А вскоре Бряхин выследил и разоблачил истинного виновника краж. Им оказался Зонтик, очень тонкий, большеголовый, в прошлом карманник по кличке Комар.
Бряхина стали бояться, и Ляпикова не трогали. Да и не за что было. Бряхин стал делиться своим пайком с Ляпиковым. «Даже свиной тушенки две банки отдал ему!» — вспомнил Хохлов слова маленького рябого солдата, почему-то вызвавшие дружный смех.
Удивительное дело! Дружба между Бряхиным, крутым, жестоким, и юным Ляпиковым, похожим на ласкового теленка. Дружбе этой, так неожиданно возникшей, сперва удивлялись, потом привыкли к ней. И кого бы Хохлов ни спрашивал, с кем дружит Бряхин, ответ был один:
— Дружил с Ляпиковым, а больше ни с кем.
