С моих плеч свалилась гора. На сердце было легко и радостно. И все же, когда я шел с делом Буладзе к прокурору, в висках у меня сильно стучало. Предвидя возможные возражения, я тщательно обдумал свой доклад.
Я говорил о «кровной мести» врагу, которая совпадает с долгом и поэтому не содержит в себе «состава преступления». Такой и была «кровная месть» Гиви Буладзе. Я говорил о неожиданной и необычной форме «соучастия» родных и односельчан Гиви в его преступлении и как бы между прочим упомянул, что Буладзе хранил это письмо в тайне, так как опасался, что их обвинят в подстрекательстве к дезертирству. Я говорил, что Гиви Буладзе, бежав из училища, формально совершил преступление, но поскольку мотивы, из которых он исходил, не могут не вызвать понимания и даже сочувствия и поскольку в дальнейшем он, по существу, искупил свою вину подвигом...
Прокурор молча смотрел поверх моей головы. По выражению его лица я не мог судить о впечатлении от своего доклада.
Я закончил его, а прокурор молчал, и лицо его оставалось непроницаемым.
Тогда я выложил свой последний резервный довод:
— Если не прекратим мы, прекратит суд!
Случись такое, не оберешься хлопот.
Бросив на меня короткий взгляд и сказав с несвойственной ему поспешностью «хорошо, я согласен, можете идти», прокурор опустил глаза на бумагу, которую читал до моего прихода. В толстых стеклах его очков мелькнуло сердитое и вместе с тем как бы виноватое выражение.
На другой день Гиви возвращался в дивизию. Пожимая ему на прощание руку, я сказал:
— Скоро победа. Ты сможешь съездить в свою деревню.
