— Нашел место! — возмутился Жабов, бойкий, краснощекий, с фатовскими усиками. — Тут нам всем могла быть амба!
Никто не отозвался. Может быть, даже никто не обратил внимания на их слова. И только спустя минуту старшина первой статьи Лушба, одутловатый, серьезный и бледный, отыскал глазами Жабова.
— Осуждаешь, салажонок! Без году неделя в разведке, а такое говоришь о Кирилле Ножине! — Трудно было понять, чего в глазах и в голосе его больше — негодования или удивления. И задумчиво добавил: — Не может быть, чтоб он сам себя...
Долго и безуспешно ищем в блиндаже предохранительную чеку с кольцом. Где же она? Кто выдернул ее?
Приступаю к допросам. Были ли у Ножина недруги, завистники, недоброжелатели? Голос у меня почему-то неуверенный, смущенный.
— Недруги?!
Оторопелые взгляды, вскинутые брови и несколько секунд озабоченного молчания.
— У Ножина? Нет, не было.
— Нет конечно.
— У нас? Не бывает.
— Завидовать? Чему? Славе его? И так, чтоб...
— Шутите?
— Чепуха!
— Ничего не понимаю, — говорит Лушба, первый друг Ножина. — Не знаю, что и подумать.
Он задумчиво отвечает на мои вопросы, медлит, переспрашивает.
— Успеху у девушек? Это другое дело. Бывает... Вы про Катюшу? Так ведь у него у самого ничего не получалось. Держала она его, как говорится, на почтительном расстоянии... Только с Чистяковой Катей из наших, кроме Кирилла, никто. За ней капитан ухаживает какой-то.
Вопросы мои звучат фальшиво и казенно. Я даже краснею от мысли, что заражаю ядом подозрительности прозрачный и чистый воздух фронтового братства. В особенности когда допрашиваю тех, кто был в блиндаже рядом с Ножиным и кого он, освобождая себе место на полу, вынужден был отбросить. Они смотрят на меня с недоумением и укором. Разве могли они, верные товарищи Ножина, поднять на него руку? Да и мыслимо ли было бросить гранату в маленьком блиндаже, битком набитом людьми, не рискуя собственной жизнью и жизнью многих других?! Не могли бросить гранату и обезоруженные, надежно связанные «языки». А предсмертный предостерегающий крик, трогательное прощание?.. Где же здесь хотя бы малейшее основание предполагать, что под сваленного разведчика была подброшена взведенная граната? Прийти бы этим моим соображениям, начисто исключающим версию убийства, часом раньше — не пришлось бы мне краснеть...
Что же тогда? Самоубийство? Несчастный случай?
То немногое, что успел сказать перед взрывом Ножин, может подтвердить и то и другое в равной мере. Но самоубийство на глазах у всех? К тому же время, место, неожиданность происшествия — все обстоятельства склоняют к мысли о несчастном случае, точнее, о чем-то другом, необычном, но пока совершенно неуловимом.
Публичное самоубийство... Читал я об этом наивном средстве «покарать» обидчика, притеснителя. Но чтобы Ножин...
Надоедная дотошность моя, манера подвергать сомнению очевидные, с точки зрения некоторых, факты (самоубийство ли это? И если самоубийство, то на любовной ли почве?) вызывают у иных из парней, на которых я смотрю почти с детским восторгом, удивление и даже раздражение. Мужская грубоватая прямота свойственна им в высшей степени. Пожимая плечами, они смотрят на меня так, будто хотят сказать: «Доверили же такому типу серьезную должность!»
Крутиков, один из тех, кто отстаивает версию самоубийства из-за неразделенной любви, маленький, тугощекий, с короткими оттопыренными руками, выведенный из себя моими бесконечными переспросами, неприязненно и даже враждебно бросает:
— А что по-вашему?
И, видя мое затруднение (я действительно не знаю, что сказать), улыбается одними глазами, снисходительно и чуть-чуть победно. Заключает с подчеркнутой категоричностью:
— Нравилась Кириллу Катюша. Хотел молодую жизнь с ней накрепко, морским узлом, завязать. Не поняла она его. Может, на саперного капитана курс взяла. Не стерпел Кирилл этого, горячий был. Вот и...
Я смотрю в открытое и правдивое лицо Крутикова, и перед моими глазами встает другое.
...Подняли меня ночью. Огромная, черная, она давила чем-то тяжелым и бесконечно тревожным. Разлапистые ели казались сказочными чудищами. У входа в землянку, в которой жила повариха, смазливая Леночка, бойкая и вертлявая, лежал труп Джурбы, писаря политотдела. Тогда я впервые увидел работу ручной гранаты, взрывную силу которой целиком принял на себя один человек. Во рту у Джурбы была зажата записка. Коварство Леночки оказалось единственной причиной, заставившей Джурбу уйти из жизни.
Признаться, поступок Джурбы, которого я знал лично, не только удивил меня своей нелепостью, но и вызвал досаду и горечь. Во мне жила твердая убежденность, что до дня победы из жизни советских людей должно быть исключено все, что способно отвлечь их от главной цели. «Как же он посмел в такое время да еще по такому поводу?!»
И вот снова... Уже не один Крутиков — все моряки, с которыми я беседую о Ножине, повторяют одно и то же: Ножин покончил с собой из-за несчастной любви. Одни с большей уверенностью, другие — с меньшей. И даже Лушба, теряясь в догадках, не исключает этой версии.
