Бой затихал, когда в небо взвились три ярко-зеленых огня. Приказ отходить. Отход прикрывают Ножин, Казаков, Самойлов. Стрельба редеет. И вдруг — мертвая тишина. Сквозь зыбкую мглу угадываются очертания своих траншей. Неожиданно Казаков и Самойлов почувствовали, что ранены. Снова залаяли немецкие пулеметы, будто спешили наверстать упущенное. Пронзительно визжали и, чавкая, рвались мины. Немцы открыли по отходящим разведчикам фланговый огонь.
Ничего странного или необычного в действиях Ножина, ничего, что давало бы ключ для дальнейших поисков. Оставалось опросить Казакова и Самойлова. Они были с Ножиным до последней минуты боя. Той же ночью их эвакуировали в один из армейских госпиталей.
Врач не сразу разрешил допрос: состояние раненых улучшалось медленно. Наконец согласие получено. Они лежат в разных палатах, и я допрашиваю их порознь, но показания их в главном, в том, над чем я так мучительно бьюсь, совпадают.
Это было недалеко от наших траншей. Шли последние минуты боя. Ножин, прикрывая отход, занимал наиболее рискованные позиции. Группа немцев преследовала разведчиков. Кирилл пошутил тогда: «Невежливо становиться к противнику кормой». Подпускали фашистов ближе и уничтожали их гранатами — диски автоматов были пустые. Видели, как Кирилл Ножин выдернул из гранаты предохранительное кольцо. Вдруг стало тихо. Было слышно, как ветер трепал полотна флажков, обозначавших «узкости» в минном поле. Нет, ни Самойлов, ни Казаков не видели, чтобы Кирилл швырнул ту последнюю гранату...
К горлу подступает горячий ком. В большой, залитой весенним солнцем палате пахнет лекарствами и гипсовыми повязками. Я смотрю на раненых бойцов и думаю о Ножине...
Только в блиндаже Кирилл почувствовал, что выходит из состояния самозабвенного напряжения, которое испытывал всегда в быстротечном, полном неожиданностей бою. Мышцы сами собой ослабели, захотелось присесть. Вдруг он скорее почувствовал, чем уловил слухом, в руке зловещее шипение. Страшная догадка обдала мертвящим холодом. Мгновенно пронеслись картины боя. Он приготовил для броска гранату, а немцы не появились. Сгоряча забыл, что граната на взводе. Так и отходил, крепко зажав ее в руке. Теперь спусковой рычаг освободился от давления пальцев. Через три-четыре секунды — взрыв... Как четко, громко стучит в висках кровь, точно маятник часов. Только сильнее и чаще. Выбросить гранату из блиндажа не удастся. Есть только одно решение. Оно пришло сразу же. Не погибать же товарищам из-за его оплошности! Надо так крикнуть, чтобы они отпрянули от него. Теперь как можно сильнее прижать гранату к животу, зажать своим телом, лечь на нее. И все... Жаль, что глупо! Мать... Сестренка... Ее трогательно-смешные каракули на листке из школьной тетради — «УБЕЙ ФАШИСТА». Катюша...
Вот и взрыв.
Срочное донесение о чрезвычайном происшествии на «пятачке» поступило в прокуратуру в полдень.
В донесении сообщалось, что прошедшей ночью рядовой Бряхин заметил со своего поста человека, который полз к противнику. Узнал в нем рядового Ляпикова и, после отказа того остановиться, открыл по Ляпикову огонь и убил его. Далее значилось: «За высокую бдительность и решительные действия, предотвратившие измену Родине, возбуждено ходатайство об освобождении Бряхина от наказания[1] и о снятии с него судимости. Бряхин представляется к награде».
Живая связь с «пятачком» поддерживалась, как правило, ночью. Днем она была сопряжена с немалым и, в сущности, бесполезным риском. Поэтому в дневные часы к ней прибегали только в безотлагательных случаях, каждый раз с личного разрешения Куртюмова, командира полка.
Прокурор счел происшествие на «пятачке» именно таким случаем и предложил Хохлову сразу же отправиться туда. С Томашевичем, судебно-медицинским экспертом, следователь условился, что тот прибудет на «пятачок» с наступлением темноты.
С неделю как наступило похолодание. Над землей угрюмо нависали тяжелые тучи. Ветер гнал их на восток, и им не было конца. Вода в мелких лужах промерзла до дна, в воронках и щелях, в заброшенных окопах притаилась под узорными корками льда. Он лопался под каблуками со звуком, напоминающим разрыв мины в воздухе.
Два часа спустя Хохлов в сопровождении выделенного в полку солдата благополучно прибыл на «пятачок».
С «пятачка» были хорошо видны замысловатые зигзаги немецких траншей. Казалось, что чудовищный спрут, укрыв в земле мерзкое туловище, опутал высоту своими щупальцами.
Хохлов прильнул к окулярам стереотрубы. Ничейная земля. Опустошенная, с вмерзшими в нее грязно-бурыми следами огня и смерти, в окаменелых морщинах и ямах.
