— То есть божьи коровки, песня, притяжение между нами… это ничего не значит?
Его руки обвились вокруг меня и сжали в объятии.
— Это значит все. То, что у нас есть… — его рука прижалась к моей груди, — эта связь не исчезнет. Я не могу вынести мысли о том, чтобы не прикасаться к тебе, не смеяться и не сражаться с тобой, не целовать тебя…
Я отбросила его руку.
— Целовать меня?
— Дружескими поцелуями.
— То есть я позволяю тебе целовать меня, лапать меня и притворяюсь, что твоего твердого как сталь члена — который сейчас тычет мне в спину — не существует?
Рорк застонал.
— Да, точно.
Я развернулась в его руках и вопросительно выгнула бровь.
— И я могу разгуливать голышом, пользоваться своей пулей в постели рядом с тобой, тогда как жаркий потный секс остается недоступным?
Кадык на его горле подпрыгнул.
— Ты не облегчаешь все это, да? Но ответ остается прежним.
Я поднялась на ноги, знатная доля сомнений сделала выразительнее мою позу.
— Проблема в том, отец Молони, что мы вышли за пределы дружбы. Та маленькая штучка, которую ты вытащил на свет — ну, знаешь, дрожащий танец электричества, который ты чувствуешь под нашими дружескими прикосновениями — я не могу это игнорировать. Так что, пока ты цепляешься за свой целибат, помни одну вещь. Я такой клятвы не давала. Если ты недоступен, значит, я доступна для других, — от этой мысли подступила тошнота.
Его взгляд скользнул выше, глаза Рорка ничего не выражали, вопреки влажности в них.
— Я же сказал. Я не ожидаю того же взамен.
Я не знала, что причиняло больше боли, — его отказ или тот факт, что он согласился с тем, что я буду спать с другим мужчиной. Агония от этой боли подтолкнула мои ноги, отправляя меня продираться сквозь проливной дождь.
Молния периодически освещала рапсовое поле золотистым сиянием (
В конце концов, утомление победило, и я обнаружила, что с трудом тащусь к грузовику, затем сажусь за руль и борюсь со сном, но несчастная гребаная ночь все-таки взяла надо мной верх.
***
Я проснулась с дрожью. Через ветровое стекло были видны сверкающие на ночном небе звезды. Дождь стих, значит, скоро подтянутся мутанты.
Я почувствовала жесткие мышцы рук, обвившихся вокруг меня.
Я выдернула его руку из-под своей рубашки и перевернула, чтобы посмотреть на его наручные часы. Я моргнула и посмотрела еще раз. Почти наступил рассвет. Я отбросила его руку.
Хотя его дыхание сбилось, его напряженная нижняя челюсть, которая днями решительно оставалась закрытой, ослабела под действием сна и гравитации. Легкая щетина оттеняла совершенные черты его лица. Я протянула руку, мечтая о всего одном поглаживании…
На этот раз кто-то постучал ногтем по стеклу. Я прижалась к груди Рорка, отстраняясь подальше от окна водительской двери. По другую сторону нависала тьма. Я потрясла его за плечи.
— Проснись.
Ровный ритм его дыхания во сне даже не сбился. Я снова тряхнула его.
— Рорк. Рорк? — его голова перекатилась по спинке сиденья. Я повернулась к окну. Желто-зеленые глаза светились по ту сторону двери.
Мой пульс сохранил свой лихорадочный ритм, когда светящиеся глаза потускнели и растаяли во тьме. Я натянула ремень карабина через голову и выбралась из грузовика. Рорк так и не пошевелился.
Черное небо надо мной сливалось с черным пейзажем вокруг и как будто вытягивало из воздуха зимний холодок. Мои носки согревались от сухой земли.
Я крикнула в ночь:
— Аарон?
— Мама?
Я резко развернулась к грузовику.
Анна сидела на капоте, вытянув перед собой ножки.
— Ты пришла.
— Я… я не… — я сглотнула обжигающий комок в горле. — Милая, это ты ко мне пришла.
Она осмотрелась по сторонам. Я проследила за ее взглядом, сканируя тьму, окутывающую утес. За исключением моего учащенного дыхания, не было слышно ни стрекотания ночных сверчков, ни шороха перьев уток, сидевших на болотах, ни шепота ветра по заиндевевшей траве. Не было никакой жизни.
Анна отрицательно покачала головой.
— Ты в нашем мире.
