Уля слушает, не перебивая, с бесстрастным лицом, я не могу понять как действует на нее (и действует ли) мой рассказ. Только тогда, когда я цитирую слова Лены, няня оживляется на мгновение и сразу мрачнеет.
— Замечательная девочка… — говорит тихо. — Удивительная, тебе очень повезло. Как бы.
— Почему «как бы»? — взрываюсь я. — Ты ответь, ответь — как поступить? Что сделать? Она мне по ночам снится…
Гладит меня по голове. Добрый, утешительный жест. Когда Уля не может с чем-то согласиться, но не хочет огорчить — она делает именно так.
Кивает:
— Ты понял правильно. Ты должен все решить сам. Поступи так, как хочет она.
— Отказаться от учебы? От будущей службы? Ты сошла с ума! А папа? А память о нем? А мама, наконец.
— Маму оставь в покое.
Снова эта загадочная фраза. Да что такого она знает о маме, чего я не знаю?
— Узнаешь. Совсем скоро. Серж, я понимаю, ты сейчас спрашиваешь себя, меня: а почему Лена не может уступить? Если тоже любит? Понимаешь… Во-первых, вы еще дети, и все переменится сорок сороков раз, наберись терпения. А во-вторых… Есть подлинное и наносное.
Что ж… Я не дурак. Подлинное — у Лены. Наносное — у меня. Отец служил наносному. Ладно. Штучки-дрючки не свернут меня с истинного пути, пусть не надеются. Ни-ког-да!
— Но когда-нибудь ты поймешь: истинная, настоящая любовь пересекает наш путь только раз в жизни. Все остальное — компромисс, Сережечка, мальчик.
Прозрачнее не скажешь. Но убеждения на чувства не меняют. Прощай вино в начале мая, а в октябре — прощай любовь!
Бегут дни, пустые, никчемные, на душе скверно, жизнь превратилась в монотонно, однообразно мелькающий за грязным окном трамвая пейзаж. Наплевать на него. Схлопотал два «неуда» сразу: по алгебре и химии. «У тебя, Дерябин, будут осложнения в четверти», — вещает классная, она же математичка, Ирина Марковна, дама в пенсне (выглядит даже не буржуазно светски, скорее. Я уже давно понимаю, что значит светски выглядеть. В конце концов, не только Онегин и Печорин так выглядели…). Не спорю с нею. Зачем? Жизнь доказывала не раз, что любые осложнения разрешаются, неприятности уходят, настроение меняется. Вот только Лена не звонит…
В конце недели мама появляется с курсов на два часа раньше. Возбуждена, заметно помолодела, и это меня особенно удивляет. Говоря языком Цили — поражает. В самое сердце. Я, как первый чекист, печенкой чую гадость…
Она и звучит (все случится чуть позже).
— Сынок… (мама никогда меня так не называет. Только по имени. И сердце падает, проваливается, я ощущаю его, бедное, где-то под ногами). Дело в том, что…
Появляется Уля. Тихо, как тень. Стоит на пороге, смотрит сквозь прищуренный глаз.
— Достаточно, Нина. Ты вряд ли что-нибудь скажешь. Сергей. Сергей Алексеевич, так случилось, что твоя мама… полюбила.
— Что… — вырывается у меня ошеломленно-безнадежно. — Что?!
К такому повороту я не готов. Что угодно, только не это. Я ведь знаю, читал: женщины, потеряв любимых, иссыхают в тоске и умирают. Златокудрая Изольда умерла на трупе Тристана! Из их могилы выросла виноградная лоза и розовый куст, которые вечно цвели, обнявшись. Это любимая поэма покойного отца, мы читали ее вместе, я поверил: папа и мама рядом. Их не разлучит даже смерть…
— Я всегда… любила папу… — Слова слетают с губ, как лепестки с облетающего цветка. Да что же это… — И всегда буду… помнить. Но то чувство, которое во мне… теперь…
— Но это же… Это же предательство?
— Я, сынок, старалась. Очень. Но то, что здесь… — Она словно пытается удержать биение сердца. — Это сильнее. Ты прости меня.
— Ну, это не его дело — прощать за вспыхнувшую любовь, безапелляционно заявляет нянька, и слышится в ее голосе не то насмешка, не то издевка даже. Я хорошо знаю Улю. Она не о матери говорит. Обо мне…
— Кто-то жертвует любовью ушедшей во имя любви будущей или настоящей, — подтверждает нянечка мое грустное предположение. — А кто-то и мерзостью не пожертвует… Каждому свое.
И я замолкаю. Ибо все правильно. Насчет «мерзости» я не согласен, но тем не менее…
Значит, я не люблю Лену. Значит, не люблю. Или не так сильно, безудержно, чтобы пожертвовать главным в жизни.
— Мама права, мальчик. Главное в жизни — любовь. Она одна. И горе тому, кто пройдет свой путь без любви. Это будет скорбная дорога…
Значит, ни с кем не обнимусь после смерти. И не расцветет над моей могилой розовый куст.
И вот свершилось. На пороге улыбающийся Иван Трифонович, он же «румяный», он же старший лейтенант госбезопасности Полюгаев. Смотрит на меня дружелюбно, ласково даже, а мне хочется по-волчьи взвыть. Мама, что ты наделала…
Нянечки нет. Накануне она усадила меня в кресло и села напротив — как прежде бывало, когда готовилась прочитать или рассказать сказку. Уля долго молчит, взгляд ее темных больших глаз проникает в душу. Я понимаю: сейчас последует нечто из ряда вон…
